Отношения между родителями и деть­ми в древнерусских семьях регулиро­вались как нормами христианской мо­рали, так и народными традициями.
Воспитание «чад» традиционно было сферой деятельности преимущественно женщин. Именно им подобало «нрав детинный исправливати», «блюсти чад своих». Церковь требовала от женщин воспитания в детях послушания, терпе­ния, уважения к старшим: «младу отрочати пред старым молчати».
Церковные поучения требовали от детей и уважения к матери; «Вечно ма­тери своее не забудь, вспомяни, яко тою родил еси», «не забывай матерня труда, еже о чадах печаль и болезнь. Можеши о ней поболети, яко же она о тебе. Тем же страхом раболепным послужи ей» (из текстов Прологов XIV-XV веков). Пренебрежение и заб­вение памяти родителей: «пакы насмехася отцю и укоряюще старость матер­ию...» (если насмехается над отцом и укоряет мать ее старостью...) резко осуждались: «и возплачется тогда, но никто не услышит его...» Глубоко гуман­но по сути и требование «аще охудеет разумом в старости отец ваш или мать ваша - то не безчествуйте их, не уко­ряйте».
Истину, выработанную вековой народ­ной мудростью, донесли до нас «Пче­лы» - сборники изречений и пословиц «учительного» содержания, бывшие практически настольными книгами у лю­дей русского средневековья: «Какы чести принесешь ты своим родителям, таких и ты чай от своих детии на ста­рость...». «Смехом, срамом и безчестьем роду» называли наши предки тех, кто не уважал родителей, пренебрегал заботой о них. Итогом поучений неизменно яв­лялись слова: «родителя присно (вме­сте) с богом чти равно».
«Непокоривость» детей матери строго осуждалась. «Отца ли, матерь свою кля­ла ли еси, ил била, ил лаяла?», «Ли доса­дила отцу или матери?» - сыпались исповедные вопросы. За такие проступки Назначалась епитимья (церковное нака­зание) на пятнадцать дней. «Съгрешив-шим злосрердием к родителям» «учи­тельная» литература угрожала суровым возмездием: «...аще кто злословит родители свои - проклят есть от бога и от людей», «аще же кто бьет матерь - от церкви да отлучится, и лютою смертию да умрет, материна же клятва (то есть проклятие) - искоренит...»
Но от самих воспитателей, матери и отца, также требовалась разумная строгость в отношении к детям: «не озлобляй, наказуя, дети», ласка и доб­рота.
Источники свидетельствуют о том, что объектом заботы могли быть «примачки», то есть приемыши. «Жила есми с своим мужем полчетвертадцать лет, а детей, господине, у нас не было,- повествует в своем послании митрополи­ту Киприану некая вдова Федосья. - И мы себе приняли примачка, Тимошку, за дитяти место». Далее она просит разрешения на его усыновление и, сле­довательно, права передачи этому «примачку» «стяжания мужа своего», то есть родового имения, наследства.
С поучениями, которые мы встречаем в текстах церковных сборников, пере­кликаются свидетельства некоторых гражданских актов и летописей, которые также характеризуют отношения родите­лей и детей в древнерусских семьях. Князь Константин Всеволодович (начало XIII века), чье «Наставление о «детях» дошло до нас в изложении известного историка XVIII века В. Н. Татищева, так обращается к своим чадам: «Почитайте мать вашу, сохраните поведения ея, уч­редите покой ей и довольство, чтоб не терпела недостатка...»
Роль мудрого влияния матери неодно­кратно подчеркивалась летописцами при описании многих значительных по­ступков в жизни князей и бояр - глав­ных действующих лиц летописей. Так, например, Анна, жена великого князя Всеволода Ярославича, убеждает сына, Владимира Всеволодовича, прекратить усобную борьбу со Святополком Изясла-вичем (XI век); великая княгиня Мария Ярославна благословила сына Ивана III на борьбу с ханом Ахматом в 1480 году, а результатом ее, как известно, было свержение ордынского ига на Руси.
Трудно не заметить, что в древне­русских семьях, описанных в летописях, отличительной чертой внутрисемейного микроклимата были доброта, внимание, забота о женщинах. Почтительное отно­шение к матери - приметная черта и древнерусского фольклора: «Что ни белая береза к земле клонится, Ни шелковая трава расстилается, Уж как сын перед матерью кланяется...».
Такова степень уважения былинного героя Добрыни Никитича к матери. «Свет-государыня, матушка!», «Госпожа моя, родна матушка!» - таковы обра­щения детей к матери в русских песнях и былинах.
«Госпожа моя, родна матушка!
Никого я не послухал бы,
А послушал тебя, родну матушку,
Не послухать тебя мне закон не дает...».
Так признается своей матери другой былинный богатырь - Василий Буслаевич. С этими былинными строками пере­кликаются слова великой княгини Ольги, сказанные ею сыну Святославу Игореви­чу: «Аще кто матери не послушает - в беду впадает».
Конечно, эти примеры отнюдь не исключают возможности конфликтных ситуаций между матерью и детьми в древнерусских семьях. Летописные изве­стия, а в большей мере - судебные акты, в частности берестяные, демонст­рируют подобные случаи, указывая на их распространенность.
Так, в берестяной грамоте № 415 мы читаем: «Поклоно от Февронии к Феликсу с плацомо. Убиле мя (то есть избил меня) пасынке и выгониле мя изо двора...». За то, что пасынок выгнал из дому мачеху, он наверняка ответил и перед светским, и перед цер­ковным судом. Если первый мог потре­бовать возмещения за телесный ущерб, нанесенный женщине, к тому же мачехе, то суд церковный мог наложить епи­тимью. «Аще ли сын бьет отца или ма­терь, - свидетельствует «Устав Яросла­ва Владимировича» (XII век), - в дом церковный такой отрок». В этом законе епитимья за избиение родителей очень серьезная - несильное пострижение в монахи (в «дом церковный»), разумеет­ся, с согласия потерпевших, самих роди­телей.
Обратим внимание в связи с этим и на «Послание митрополита Ионы детям, не повинующимся матери» (то есть вели­кой княгине Софье Витовтовне.- Н. П.). «Била мне челом, сынове, мати ваша,- пишет митрополит Иона. - Нечто по грехом, оплошением ли вы своим или дьяволивым наваждением или молодо-стию живете, с ней не дружите, да еще деи и обидите ее во всем. И благослов­ляю вас, сынове, чтобы собе у нее про­щение взяли и честь бы к ней родитель­скую имели во всем...» (1455 год). В случае неповиновения митрополит Иона пригрозил: «Возложити мне тогда на вас духовная тягость церковнаа и свое неблагословение и прочих священ­ников и в си век, и в будущий, докеле же в чювство приидете...».
Любопытным в этом послании являет­ся то, что адресаты - уже взрослые, совершеннолетние дети великой княги­ни. Тем не менее по неписанным законам того времени считалось, что после смер­ти отца право старшинства в семье пере­ходит к матери и, следовательно, дети, пусть даже взрослые, не должны из «воли матерней выматься» (то есть выхо­дить из-под ее опеки). Еще Русская Правда (XII век) рекомендовала матери в случае вдовства «детям воли не дати».
А вот как советует «укреплять чада» в своем завещании жене Евдокии знаме­нитый победитель Мамая великий князь Дмитрий Донской; «А приказал есмь детей своих княгине. А вы, дети мои, слушайте своее матери во всем, из ее воли не выступайтеся ни в чем. А кото­рый сын мой не имет слушати матери, а не будет в ее воли, на том не будет моего благословения». Другие состави­тели духовных, приказывая своим детям держать «матерь во чти и матерстве», прямо указывали на то, что слушаться ее они должны «в мое, своего отца место...».
Говоря о воспитании детей в древне­русской семье, необходимо обратить внимание и на то, что в то время обуче­ние азам наук, а тем более самой гра­моте, находилось в рамках домашней пе­дагогики. Древнерусские женщины, осо­бенно из среды господствующего класса, нередко сами были высокоразвитыми личностями, знавшими «инемние» (ино­странные) языки, азы геометрии, ариф­метики, астрономии, медицины. Воспи­тывая детей, они передавали им свои знания. Так, «до излиха вкусившей муд­рости книжной» назвал летописец Ксе­нию Юрьевну, дочь князя тарусского, мать и воспитательницу князя Михаила Тверского. Янка, или Анна Всеволодовна (XII век), княгиня киевская, обучала своих «младых девиц» «писанию, також и ремеслам, пению, швению и иным полезным им знаниям, да от юности навыкнут разумети трудолюбие».
Как свидетельствуют новгородские бе­рестяные грамоты, даже в низших сосло­виях, в среде ремесленников было не­мало грамотных горожанок. Надо пола­гать, что в малоимущих семьях, где не было лишних средств, чтобы платить за обучение, знание грамоты и основ арифметики передавалось детям только через родителей, и прежде всего - через мать.
На супругов в древнерусских семьях налагались не только родительские обя­занности, но и обязанности по взаимно­му уходу и содержанию друг друга. «Лихий недуг, слепота ли долгаа бо­лезнь» ни при каких условиях не давали права бросить спутника жизни, разве­стись с ним. Между тем в рассматри­ваемую эпоху на Руси существовало немало поводов к разводу между супругами, что, кстати, резко отличает древне­русский семейный быт от западноевро­пейского того же времени, где в силу господства католической формы христи­анства вопрос о расторжении брака даже не ставился.
Древнерусское бракоразводное право возникло вместе с принятием в 988 году христианства и распространением вен­чального брака. Светские власти неодно­кратно вмешивались в сферу деятель­ности церкви, но именно церковь была монопольным регулятором развития брака. И хотя развод принимался цер­ковниками лишь как уступка человече­ской слабости, хотя вся церковная лите­ратура буквально пронизана идеей о божественности, а потому нерасторжи­мости брака. «Не можете же у мужей отъимати, - поучал рядовых священ­ников митрополит Фотий, - яко же тем законом совъкупишася и на том же судищи стати имуть (то есть по закону были они соединены, и один и тот же суд будет теперь судить их)», тем не менее уже в XII веке русская церковная практика располагала широ­ким перечнем поводов к разводу.
Основным поводом было «разлоучеиие по вине любодеяния». Однако факт неверности по-разному определялся для каждого из супругов в древнерусской семье, Муж считался изменником лишь в том случае, если он заводил побоч­ную семью, то есть имел на стороне не только наложницу, но и детей от нее. Жена же считалась «прелюбодеицой», если только вступала в связь с посторон­ним мужчиной. С другой стороны, факт измены при разводе нужно было еще доказать, для чего требовался свидетель преступления, который бы вместе с му­жем-рогоносцем «видел ю с чюждим мужем на ложе». Случалось, правда, что разгневанный муж предпочитал судеб­ной волоките «разлоучения» кровавую расправу с любовником законной супру­ги и уплату «виры» (штрафа за убийство). Что же касается неверной жены, то за­кон того времени давал мужу право самому «доличив казнить ю» (то есть «уличив - наказать»).
Муж имел право развестись с женою и по ряду других поводов, приравнен­ных к прелюбодеянию. Например, в Уставе князя Ярослава Владимировича среди таких поводов упомянуто покуше­ние на жизнь мужа, участие жены в язы­ческих игрищах и сборищах, наведение воров на имущество мужа, а также не­которые проступки нравственного по­рядка («еще жена без мужня слова имет с чюждими людьми ходити, или пити, или ясти, или опроче дому своего слати - а о том уведает муж...»).
Сравнение юридических норм более позднего периода (XIV-XV веков) с процитированными выше позволяет утверждать, что со временем правовое положение женщины менялось к лучше­му. «Аще муж обрящет такового (пре­ступника) с своею женою бесе-дующа - волостелю да предаст, или яко же хощет, вины объявливати по за­кону... (Если муж обнаружит такого бе­седующим со своею женою - он может указать на это священнику или же, по же­ланию, судиться с ним по закону...)» - так определяют степень наказания «Кни­ги законные», имевшие в XIV веке боль­шое распространение на Руси.
Правами на развод по физиологиче­ским причинам обладали равным обра­зом оба супруга. Физическая неспо­собность мужчины к брачным отноше­ниям была признана в качестве повода к разводу уже а XII веке. Известно так­же, что в случае «разлоучения» по этой причине женщина уходила из семьи со всем своим имуществом: «и прида­ное все с нею въследует, и отдаст (он) ей все, еже аще принял будет...». В случае принятия монашества мужем или женою развод также был обязательным, но церковь требовала по­лучения согласия на пострижение жены у супруга. Вот идеальное соглашение такого рода, описанное летописцем под 1228 годом: «Святослав отпусти княгиню свою по свету, всхотевши ей в монастырь, и дасть ей наделок (то есть «земельный надел») мног».
В древнерусских нормативных актах мы находим ряд поводов к разводу, правом на который в этих случаях обла­дали лишь женщины. Когда муж оказы­вался пьяницей, клеветником или чело­веком, скрывшим свой более низкий со­циальный статус (был, например, холо­пом или продался в холопы без ведома жены), когда жена заставала у мужа «долг мног», но расплачиваться за его траты сама не желала, древнерусский закон давал ей право уйти от такого мужа со всем своим имуществом и деть­ми. Интересно также, что в Новгороде епископ Нифонт счел, что «жена не вино­вата, идучи от мужа», если последний насильно принуждает ее к исполнению супружеских обязанностей.
С другой стороны, в Древней Руси до XV века как пережиток дохристиан­ской свободы существовал и самоволь­ный развод или «роспуст», с которым церковь вела усиленную борьбу. Типич­ный пример «роспуста» - история с Ярославом Святославичем, который, го­товясь к войне с Владимиром Монома­хом, «умыслил с женою своею, Владими­ровой внукою, безо всякой причины от нея, развестись».
Если против «роспустов», совершен­ных мужьями, выступал еще церковный закон X11 века, то в X111-XV веках пред­ставители церкви вели борьбу уже про­тив аналогичных проступков со стороны женщин («аще жена, оставя мужа, за иныи пойдет...»). Новгородский епископ Феодосии в своем послании в Устюжину Желвзнопольскую (XV век) наказывал священникам не венчать тех «пущенниц», что «за иные мужья посягают безза­конно, мятущись...». Любопытно, что при самовольном уходе мужа от жены с суп­руга, кроме штрафа в пользу церкви, взималась относительно большая сум­ма - компенсация в пользу жены за «сором» или моральный ущерб. Размер пени при этом зависел от статуса и до­статка распадающейся семьи и колебал­ся между 12 гривнами у «простой ча­ди» - ремесленников, холопов, смердов и 300 гривнами серебром у «великих бояр».
В случае обоюдного согласия суп­ругов на «разлоучение», их обычно раз­водили. По справедливости муж дол­жен был оставить жене не только прида­ное, но и часть совместно нажитого имущества; жена же подписывала раз­водную грамоту, обязываясь не предъ­являть в дальнейшем имущественных претензий.
Таким образом, в целом картина жиз­ни древнерусской семьи отнюдь не столь безрадостна, сколь привыкли мы представлять древнерусский патриар­хальный быт с деспотической властью мужа и отца. Свадебные обычаи и обря­ды, отношения между супругами, а так­же родителями и детьми формирова­лись и складывались под влиянием мно­гих условий и факторов. В рассматри­ваемое время (X-XV века) церковная доктрина семьи, принижающая женщи­ну, подчиняющая ее и детей властелину в доме, мужчине, еще не окончательно утвердилась в сознании людей. Влияние народных обычаев и традиций было весь­ма сильным и действовало на равных с церковной концепцией. Это касается и положения в древнерусской семье женщины, которая предстает не бесправ­ной рабыней мужа, а дееспособным, полновластным, активным, во многом равным с мужчиной членом не только семьи, но и общества.
Пересмотр устоявшегося представле­ния о древнерусской семье, о взаимо­отношениях в ней супругов и детей, положении женщины и ее правах имеет, помимо научной, еще и политическую актуальность. В работах современных буржуазных фальсификаторов истории политически активные, дееспособные, образованные западноевропейские жен­щины обычно противопоставляются их восточноевропейским современницам, якобы прозябавшим в дикости и тем­ноте, гуманные отношения в средне­вековых итальянских, французских, гер­манских семьях соотносятся с домо­строевским варварством и патриархаль­щиной. Обращаясь к источникам того времени, мы видим, что подобные сопо­ставления совершенно беспочвенны.
Взаимное уважение между членами семьи, равноправие отца и матери, мужа и жены во многих вопросах - повсе­дневных, житейских и имущественно-правовых - имеет давние традиции в русской истории. А социально-поли­тическая активность женщин в нашей стране, столь ярко проявившаяся в но­вейшую эпоху, отнюдь не плод нанос­ного «европеизма», как утверждают бур­жуазные фальсикаторы, а имеет глубо­кие исторические корни.