Сомнительно, по правде говоря, что­бы нашелся другой такой же причуд­ливый учебник, как тот, что написала в начале нашего столетия шведская писательница Сельма Лагерлёф, назвав его «Удивительным путешествием Нильса Хольгерссона по Шве­ции».
Вы, должно быть, знаете эту книгу, во всяком случае слышали о ней: сегодня трудно представить себе че­ловека, совсем ничего о ней не слышавшего. Там, если помните, речь идет о мальчике, которого за дур­ные поступки волшебник-домовой превратил в гнома, и о путешествии, которое мальчик-гном совершил со стаей диких гусей через всю Швецию, что он испытал и увидел, а главное, чему научился в своем фантастиче­ском полете, прежде чем снова превратиться из гнома в мальчика. Сегодня «Путешествие Нильса» - в числе популярнейших детских книг, оно читается на десятках языков мира. Но мало кто знает, что Сельма Лагерлёф задумывала его именно как учебник, по которому дети на уро­ках могли бы изучать географию Швеции,- для этого она, по ее сло­вам, решила «оживить географиче­скую карту», так как «очень хотела написать что-нибудь хорошее о род­ной стране...»

Многие статьи Носова дополняют, а порой как бы комментируют то, что сказано в его художественной прозе. Все мы помним знаменитый рассказ «Телефон», где Коля и Мишка, ку­пившие на двоих игрушечный теле­фон, с помощью которого можно пе­реговариваться между соседними квартирами, в первый же день разби­рают его на части и безнадежно портят полезную, да, наверно, и не дешевую игрушку.
Глупо? Непрактично и бессмыс­ленно? Неуважительно по отноше­нию к родителям (не на свои же деньги купили)?.. Много еще можно подобрать слов, клеймящих неразумный поступок ребят. Но - неразумный лишь с точки зрения взрослых. А для детей - вполне резонный: они ведь хотели узнать, как телефон устроен, как работает...
Вот что пишет сам Носов по ана­логичному поводу: «От того, что ребенок разберет игрушку да увидит, что там внутри, получится в двадцать раз больше пользы, чем если он до самой старости бу­дет бездумно глядеть на нее. И дело здесь не только в том, что, ломая игрушку, ребенок постигает нехит­рую механику, заставляющую ее дви­гаться, но и в том, что при этом удовлетворяется, упражняется его познавательный инстинкт...

Первый романс на слова А. С. Пуш­кина... Его можно было услышать на вечерах Государственного музея А. С. Пушкина в Москве в исполнении любителей - вокального класса при институте «Моспроект» под руко­водством Надежды Матвеевны Малыше­вой. Вся программа была составлена из романсов на слова поэта, написанных при его жизни, возможно, не раз ис­полнявшихся в его присутствии.
Еще в 30-е годы пушкинистами была проделана большая исследовательская работа: они нашли рассеянные по редчайшим альманахам, песенникам и отдельным нотным изданиям первой половины прошлого века пушкинские романсы и опубликовали их в сбор­нике «Пушкин в романсах и песнях его современников» - всего пятьде­сят девять романсов и песен. Неко­торые, известные по воспоминаниям со­временников, разыскать не удалось.
Кто же те первые композиторы, по­чувствовавшие удивительную музыкаль­ность пушкинских строк, поспешившие переложить их на музыку? Это Верстовский, Алябьев, Глинка, Геништа, Есау­лов. Но большей частью это талантли­вые дилетанты, не прославившие сво­их имен.

Мы знаем, что первый рус­ский чемпион мира по шахматам Александр Алёхин увлекался игрой вслепую. Вот рассказ о этом удивительном факте. Игра вслепую (не глядя на доску) известна много веков. Первое письменное свидетель­ство об игре вслепую относится к 970 году, когда греческий путешественник Челеби изумил шахматистов Триполи своей спо­собностью играть и побеждать, не глядя на доску. В 1266 г. сарацин Буцека, играя во Флоренции одновременно с тремя лучшими шахматистами Италии, в том числе на двух досках вслепую, выиграл две партии при одной только ничьей. В литературных памятниках средневековья сообщается и о других примерах игры вслепую на двух, трех, а в случае с Али Шатранджи — да­же на четырех досках. Однако ...

Василий Тропинин «Автопортрет».
Жизнь каждого художника — почти готовый роман, сюжет которого опреде­ляется историей развития и формирования его таланта. Зачастую зрители, веря в адекватность личности художника и его произведений, домысливали биографию ло законам его искусства. Этому мифо­творчеству подвергалась и жизнь В. А. Тро­пинина, одного из выдающихся русских портретистов первой половины XIX века. Свидетельства современников рисуют его человеком добрым, отзывчивым и чувст­вительным, ведущим размеренную патри­архальную жизнь, целиком посвященную искусству. С этим образом точно согласу­ется ощущение, которое рождают его произведения. Он наделял собственным спокойствием и доброжелательностью лица своих героев. Портреты Тропинина лег­ко узнаются по благодушному выра­жению, свойственному его персонажам.
В Москве Тропинин был самым извест­ным и почитаемым художником. «Когда Брюллову предложили написать в Москве портреты членов Общества сельского хо­зяйства, он отказался, говоря: «У вас в Москве есть свой превосходный худож­ник», — так свидетельствует скульптор Н. Рамазанов, первый биограф Тропинина. Его по праву считают главой московской школы живописи, хотя учеников как таковых у него было очень немного. В 1843 году Тропинин был избран почетным чле­ном Московского художественного об­щества «...за ревностное содействие к пользе и процветанию общества и училища при нем состоящего».

Образ русской древности.
«Можно, не побывав в России, получить представление о стране и народе, слушая эту музыку»,— сказал о Второй симфонии Бородина немецкий дирижер Ф. Вейнгартнер. Такие высокие слова как нельзя более точно и справедливо определяют существо этой симфонии — произведения, единственного в своем роде, в своей национальной самобытности и мощи. Недаром она именуется «Богатырской» — с таким размахом, широтой, с такой необычайной для инструментальной музыки картинностью воссоздан в ней образ русской древности, русского национального характера.
У Второй симфонии нет вступления. Сразу, без подготовки раздается громогласный унисон смычковой группы, поддерживаемой медью. Эта тема подобна богатырскому боевому кличу. Что-то есть в ней бесконечно древнее, былинное — в массивных, тяжело раскачивающихся унисонных ходах, в долгих остановках на основном, гулком призывном тоне.
Как известно, Бородин не раз рассказывал друзьям (В. В. Стасову — в том числе) о замысле Богатырской, и потому мы знаем, что в первой части ее он хотел изобразить собрание русских богатырей.

"Мир, Торжество, Освобождение".
«В русском искусстве XX века вряд ли можно встретить другой такой же жиз­нерадостный талант, такой буйный темпе­рамент, такое покоряющее жизнелюбие, какими, обладал Аристарх Васильевич Лен­тулов (1882-1943)», - писал Виталий Манин. Трудно не сог­ласиться с ним. Действительно, живопись Лентулова в его молодые годы - это праздник, красочный фейерверк, щедрое излияние любви к жизни. На его карти­нах 10-х годов русский фольклор и ев­ропейский авангард праздновали блиста­тельную встречу. Лентудрв не боялся эклетики и стилистических парадоксов. Казалось, в этих ярких, веселых, артис­тичных холстах открываются какие-то но­вые пути для развития русской нацио­нальной живописи.
Это был воистину уникальный худож­ник. В 1909 году, увидев первые картины Лентулова, Александр Бенуа откликнулся горячо: «Картины его поют и веселят душу... Нужно ценить и лелеять его ясный и радостный талант». Прошло, однако, каких-нибудь десять лет, и, увы, «ценить и лелеять» талант Лентулова оказалось некому. На 20 - 30-е годы растянулся, му­чительный процесс угасания таланта, по­пыток втиснуть себя в прокрустово ложе чуждых представлений и совсем уж ни с чем несообразных предписаний. Зрелые го­ды Лентулова, как и многих художников его поколения, прошли печально. Карти­на, которая репродуцируется здесь, была написана Лентуловым как раз на переходе от юности к зрелости, в самом начале