Готовя письма, и я начну глубже обдумывать и анализировать свои сове­ты, наставления, оценки, отношения, сотни раз буду взвешивать справедли­вость и обоснованность того, к чему хо­чу тебя призвать; так мы избежим по­спешных слов, отягченных зачастую бес­предметными эмоциями. На разговор в письмах меня натолкнул твой возраст.
Мы, твои родители, чувствуем, что на­ши взаимоотношения с детьми должны меняться и развиваться по мере вашего взросления и формирования. Ведь мы не будем читать шеетнадцати-семнадцатилетней девушке нравоучения и учить уму-разуму так же, как несколько лет назад. Тогда мы могли, пользуясь пра­вами родителей, не разрешать, запре­щать тебе делать то, что считали нецелесообразным. Тогда и ты с легкостью мирилась с неоспоримостью родитель­ских требований. Теперь тебя одоле­вает потребность все достичь собствен­ным умом, и это вполне естественное явление: ведь когда-нибудь должен птенчик слететь с гнезда и из птенца превратиться в птицу?
Но бедненький птенчик, если он не слушает наставительного чириканья ма­мы и папы, может без разрешения выпрыгнуть из гнезда и, вместо того чтобы подняться в небесную высь, из-за слабости крыльев бесславно пасть на землю. Видели же мы недавно такого непослушного птенца, и кошка была тут как тут. Как она обиделась, что мы опередили ее, поймали птенца и взяли его домой!
Вся жизнь ребенка — это стремление к взрослению. Но все ли из взрослею­щих задумываются о том, что такое под­линная взрослость, настоящая незави­симость? Это — забота о близких, скрепленная твоим трудом, это — обя­зательства и ответственность за судьбу и благополучие других.
Но ведь в жизни существует не толь­ко труд. Человек любит и развлекать­ся, и отдыхать, и путешествовать. Лю­бит и уединяться. Взрослый не бежит к родителям за разрешением: «Если можно, отпустите меня в кино!». И по­лучается так, что в глазах ребенка и подростка взрослость и самостоятель­ность рисуются в виде развлечений, удовольствий, бесконтрольных действий. Как будто тот, кто уже вырос, купа­ется в море удовольствий, всегда дела­ет то, что хочет, гуляет, когда и где по­желает. А так как в детстве и отро­честве все родители вынуждены то и де­ло что-то не разрешать сыну или доч­ке, говорить: «Ты ещё маленький (ма­ленькая)»,— эти тысячи запрещенных желаний (одни — омытые горькими слезами, другие — окутанные мечтами о будущем) постепенно накапливаются и в один прекрасный день превра­щаются в комок противоречивых эмо­ций. Хорошо еще, если сердце, пере­полненное этими эмоциями, в дружбе с разумом, который переборет, убе­дит, утешит, успокоит его; тогда под­росток войдет во взрослость, как в тор­жественно украшенный дворец, где мно­жество близких людей ждали его при­хода, чтобы начать праздник.
Но если благоразумие не выдержит напора эмоций? Тогда воспитатели, осо­бенно неопытные, будут разводить ру­ками и удивленно восклицать: «Что с этим ребенком случилось? Каким он был вежливым, внимательным, послушным, а стал грубым и жестоким!» К счастью, такие крайности все же нечасты. Боль­шинство твоих сверстников на грани эмоций и благоразумия: то чувства перетянут, то разум. В этом возрасте ваш характер схож с капризной погодой марта: только что светило солнце, и вдруг небо покрылось тучами.
Нынче и ты вступила в «мартовский» возраст. Перед тобой мерцает кажу­щаяся взрослость, ты тянешься к ней, стремишься войти в рай взрослости, но наши родительские старания, надеемся, наделили тебя разумом.
Сейчас в твоем характере солнце и тучи быстрее чередуются друг с другом, чем на мартовском небе. На пороге взрослости у тебя как бы вновь откры­ваются глаза. Однажды ты вдруг обна­руживаешь: двор, который твоему дет­ству представлялся таким большим, на . самом деле оказался малюсеньким; смешной становится кукла, которую крепко обнимала и говорила, что ты ее мама. На бабушку, за подол которой ты цеплялась раньше: «Расскажи, прочи­тай, погуляй со мной!» — нынче смот­ришь свысока и считаешь, что она «отстала от жизни». Родители же, ока­зывается, — это те люди, которые, прав­да, тебя воспитали, о тебе заботились, тебя очень любят, но теперь уже не могут понять тебя, иногда даже мешают тебе. Ты уклоняешься от их ласки, которая раньше тебя умиляла; их советы тебе надоедают; твердишь: «И сама знаю!»
Да, будто заново открылись глаза: во­круг те же люди, те же предметы и явления, но ты их будто видишь через обратные линзы бинокля. Раньше сама была маленькой, а все вокруг было большим и чудесным; нынче же ты боль­шая, а все вокруг уменьшилось больше, чем в действительности. И разве можно тебе мечтать о лучшей причине, чтобы покритиковать, не согласиться, заупря­миться, возразить, посмеяться над чем-то или кем-то, не поверить? Какая еще другая нужна причина для этого? Тебе и в самом деле все так кажется, и, кроме того, как же ты вступишь во взросление, если не дашь понять окру­жающим: «Нынче я так легко вам не подчинюсь, какую бы мудрость вы ни изрекли, отныне я начинаю жить своим умом».
Но тот бинокль, который все умень­шает и отдаляет, в твоих глазах од­новременно увеличивает твои собствен­ные возможности, желания, пережи­вания. Если что-то радует тебя, то не просто радость, а через край; если что-то огорчает, то уж до глубины души; если кто-то тебе нравится, то до самозабвения. Твоя радость, твоя боль, твое увлечение, твое желание — нача­ло и конец Вселенной. И разве есть вокруг тебя кто-то переживающий силь­нее тебя радость, огорчение, боль, ув­лечение?
Вот какие вы, юноши и девушки «мартовского» возраста! Потому-то и случается: кто без оглядки бежит из дому — мол, родители обидели; кто, не задумываясь, следует за первым же встречным — мол, безумно люблю; кто слова, начиненные грубостью, бросает в лицо матери и ранит ее в самое сердце — она сама, мол, меня оскорби­ла. А кто начинает писать стихи, «глотать» книги, увлекаться спортом или замыкается в самом себе.
Пройдет не так много лет, и если разумность и воспитание друг с другом счастливо согласуются, то прекрасно: определится характер, сформируется личность, гражданин, труженик, забот­ливый сын (или дочь). В нашей дей­ствительности чаще именно так и проис­ходит.
Но родителям грозит и большая опасность: какая-нибудь непредвиден­ная, незаметная ошибка может навсег­да выбить подростка из общественной колеи и, как щепку, бросать из стороны в сторону, сбить с пути, исковеркать судьбу. Тогда обратится к тебе собствен­ный сын (или дочь), который вчера кри­чал «оставь меня в покое», и острыми, как кинжал, словами упрека ранит сердце: «Пусть на твоей совести будут мои страдания!» Или: «Если я ничего не смыслил, ты же понимал!»
Нам, твоим родителям, вовсе не хо­чется ограничить твою независимость. Мы видим, как ты на наших глазах вдруг выросла, и любуемся твоей взрослостью. Но все же тревожимся, зная, что и мы, воспитывая тебя, не избежали той ошибки, какую допускают тысячи ро­дителей: ограждали тебя от постоянного труда, чтобы оставалось больше времени для учебы, занятий музыкой и иностран­ным языком.
Не побоюсь сказать: увы, сейчас в большинстве семей раннее включение ребенка в трудовую деятельность счи­тается чуть ли не его угнетением. В прошлое кануло то время, когда труд ребенка облегчал семейные тяготы. В то далекое прошлое дети трудовых людей хорошо знали, что такое нужда, голод, больная мать, оставшаяся без ле­карства. Ранние заботы и чувство от­ветственности ускоряли становление подростка, его подготовку к самостоя­тельной жизни. У ребенка, с 5—6 лет включенного в семейную хозяйствен­ную, трудовую деятельность, в 15— 16 лет уже были в крови обязательства и ответственность взрослого человека. Ему приходилось трудиться наравне с родителями, а результат труда прибав­лялся к бюджету семьи. Совместный труд, общие семейные заботы сближа­ли родителей и детей, усиливали вза­имопонимание, взаимосочувствие. А учение тогда, в старые времена, было уделом лишь избранных.
Но сейчас ведь все обстоит иначе. Во-первых, семьи уже не находятся в таком положении, чтобы биться за кусок хлеба, добытый потом малых де­тей. Во-вторых, всеобщее среднее обра­зование уже давно стало для всех обя­зательным. В-третьих, мы уже давно хорошо поняли, что учение, образование является одной из основ личного счастья и общественного благосостояния, и ни одна семья не желает, чтобы дети отставали в учении. «Все для вас!» — восклицаем мы. И в самом деле, тру­димся не покладая рук, чтобы на долю детей оставалось меньше забот даже тогда, когда они станут взрослыми. Если это в наших силах, то ключи от квартиры преподносим так, будто это ручные ча­сы, легковую машину дарим так, будто расплачиваемся с давнишним долгом.
Именно наши заботы о благоустрой­стве жизни наших детей ослабили доб­рые трудовые традиции. «Ты только учись,— внушаем ей (ему),— тебе не на­до готовить обеды, убирать квартиру. Хочешь поработать на фабрике?! Да раз­ве мы в чем-нибудь нуждаемся? Помо­жешь в сборе чайного листа? Но только долго не стой на солнце, не утомляйся!»
Во многих, в очень многих семьях так и растут юноши и девушки. Хоро­шо это? Об этом я напишу тебе в другой раз. А здесь скажу только, что мы, ро­дители, допускаем большую ошибку: вместо того чтобы детям с самого же на­чала определить постоянное дело, мы поступаем наоборот — из рук выхва­тываем это дело и даже не задумываем­ся, что этим задерживаем в них возник­новение и упрочение чувства ответст­венности и заботливости.
А когда наш, вчерашний ребенок не­ожиданно постучится в дверь возмужа­ния, самостоятельности — мальчик за­тянется сигаретой, девочка начнет без меры крутиться перед — толь­ко тогда мы начинаем видеть, что, прав­да, совершили ошибку, чрезмерно долго ухаживали и лелеяли его в теплице обеспеченности, откуда выплывают де­вочки и мальчики, разнаряженные, как цветочки, или выпархивают, как.пестро­крылые бабочки.
И ты у меня такая же беззаботная бабочка, моя родная, и мы являемся родителями, допустившими ошибку: очень долго держали тебя в теплице нашей заботливости м твоей беззабот­ности, своевременно не предоставили тебе дело, вплетенное в обязанности и ответственность.
Не думай, будто я в чем-то упрекаю тебя. Зачем же я тогда изучал пси­хологию и педагогику, если не знать, что каждая возрастная ступень характери­зуется собственной природой и нуждает­ся в своей педагогике? И «мартов­ский» возраст действительно нуждается в специальной педагогике; я сейчас именно об этом и забочусь: какой пе­дагогике следовать. Должен признаться: в этом деле мне нужны твои совет и помощь.
К сегодняшнему дню я знаю две раз­ные педагогики. Первую называю импе­ративной, вторую же — гуманной. Если я последую за императивной педагоги­кой, то вынужден буду не обращать вни­мания на строптивость твоего «мартов­ского» возраста: сказал — и кончено. Плачь сколько угодно, тверди, что, мол, ты уже большая, и если что случится, то с тобой, а не с нами. Я сто раз повторю про себя; строго требуй от этой девчон­ки ответа за любое самовольство, грубость, наказывай за проступки. Зато поощряй добрые поступки. И этому пути я буду усердно следовать. Так же по­ступит и мама. И ты понемногу при­выкнешь, что без разрешения родителей никакого (представляешь, никакого!) права не имеешь. Тем временем прой­дут годы и утихнет «мартовский» воз­раст. Ну и что же, что порой ты плохо будешь думать о нас, ну и что же, что по отношению к родителям у тебя мо­жет появиться страх или недоверие. В конце концов и ты поймешь, что мы никогда не хотели тебе ничего плохого и все делали, заботясь о тебе.
Если же следовать гуманной педаго­гике, тогда нам нужно будет искать пути, чтобы ты добровольно согласилась идти за нами. Нам надо будет помочь те­бе понять, догадаться, согласиться. Нуж­но будет тебе самой доверить решение некоторых вопросов с той надеждой, что поступишь разумно. Нам надо быть предельно искренними и откровенными друг с другом. Ты будешь участвовать в рассмотрении семейных дел; мы те­бя будем принимать как полноправно­го члена семьи, будем считаться с тво­ими разумными советами. Доверим тебе какой-нибудь участок забот, воз­можно, и самый главный. Будем старать­ся больше быть вместе, будем дру­жить, спорить.
Если мы выберем путь гуманной педагогики, тогда тебе самой надо будет помочь нам в своем же воспитании. Надо довериться нам, понять нас, попытаться посмотреть на себя и на свои собствен­ные поступки нашими, родительскими глазами.
Взаимопонимание, взаимоуважение, сотрудничество, дружба, справедли­вость — вот на какие нравственно-этические нормы опирается гуманная пе­дагогика. И хочу, чтобы мы придер­живались этой второй — гуманной — педагогики, более сложной, утонченной, но содержательной и романтичной. Мы ведь и до сегодняшнего дня стояли на этом пути. Гуманное воспитание не оста­вит в твоем сердце осадка неприятных эмрций; оно поможет тебе разобраться в самой себе, покажет, что мы суще­ствуем друг для друга. Правда, тебе часто придется преодолевать себя, доб­ровольно отказываться от многих удо­вольствий, зато у тебя сформируется благородный характер, к которому ни­когда не прикоснутся бациллы эгоизма, грубости, зависти, зла. В тебе выработается чувство сопереживания — выс­шее свойство настоящего человека.
Нам, всем вместе, надо пройти «мар­товский» возраст так, чтобы все вышли победителями. И пусть нас не смутит и не собьет с пути строптивость этого твоего возраста!
Как ты думаешь, сможем мы выдер­жать испытание?

Твой отец