Это была первая картина, в которой Вик­тор Михайлович Васнецов (1848—1926) предстал перед публикой и собратьями-ху­дожниками в новом свете. Все, что он раньше делал в живописи, носило отпеча­ток несамостоятельности, даровитой вторичности, скорее метаний, нежели обре­тений, и в общем совсем не удовлетворяло его.
Человек по натуре упорный, знающий себе цену, но слишком погруженный в се­бя, а поэтому довольно робкий и неуве­ренный в делах и общении, Васнецов, вероятно, не столько искал себя в первый период своего творчества, сколько не ре­шался раскрыть свою настоящую сущ­ность — сущность художника-мечтате­ля, пламенного ревнителя русской стари­ны. Друг и ученик Крамского, приятель Репина, он понимал, конечно, что жи­вопись его друзей-передвижников зиждет­ся на безусловном предпочтении будуще­го перед прошлым, и дело тут не в сю­жетах отдельных картин, а в образе мыс­лей, характере устремлений. Но едва ли в начале пути он осмелился высказать, что, по его мнению, духовные сокровища русской старины отнюдь не исчерпаны, не освоены живописью, да и в будущем они должны занять свое место, и стало быть, неправильно забывать о них...
Впоследствии, когда Васнецов просла­вился именно в качестве создателя «русско-волшебных» картин, многие пыта­лись установить происхождение его не­обыкновенной живописи. «В 60-х годах (XIX в.— В. А.),— писал, например, Стасов,— явился у нас Шварц (автор картин из боярского быта.— В. А.), 20 лет спустя, в 80-х,— Суриков и В. М. Васне­цов, которые показали своими (немногими, к сожалению, и на слишком редких ин­тервалах появляющимися) созданиями: что исторический дух у русских в живопи­си — есть и может великолепно прояв­ляться».
Но это писалось, что называется, задним числом (и, кстати сказать, между Швар­цем, Суриковым и Васнецовым общего ма­ло), а когда в середине шестидесятых годов молодой вятич прибыл из родного села в столицу учиться рисовать, он не только не мог обнаружить свои склонности — куда там! — но и просто сохра­нить себя, выдержать натиск действитель­ности. В 1901 году биограф Васнецова, писатель В. Л. Кигн (Дедлов) так расска­зывал о начальном периоде его петербург­ского житья: «Душа полна жизни, а сапоги в дырах. Художник пламенел стремлением к красоте, а нужда заставляла чернить карты для географических магазинов и рисовать карикатуры для юмористических журнальцев. О картах Васнецов вспоми­нает без особого содрогания, но где именно помещал он карикатуры, ни за что не хо­чет открыть...» Картина, знакомая по био­графиям многих русских художников...
Короче говоря, до конца семидесятых годов Васнецов, постепенно совершенст­вуясь с точки зрения формального мастер­ства, работал в области жанра, писал картины в стиле Федотова и Маковского, побывал за границей, вступил в Товари­щество передвижников и уже приобрел себе имя.
Два события подвигнули его на попытку заговорить наконец в живописи собствен­ным голосом: во-первых, русско-турецкая война, вызвавшая патриотический подъем в обществе и усилившая у русских созна­ние своих славянских корней, а во-вторых, переезд в Москву: за десять лет жизни в Петербурге он так и не сумел полюбить его и привыкнуть к нему. «Решительный и сознательный переход из жанра,— писал он в позднейшем письме к Стасову,— совершился в Москве золотоглавой, конеч­но. Когда я приехал в Москву, то почув­ствовал, что приехал домой и больше ехать уже некуда — Кремль, Василий Блажен­ный заставляли меня чуть не плакать, до такой степени все это веяло на душу родным, незабвенным...»
Правда, в том же письме Васнецов пи­сал, что сделался в живописи «историком, несколько на фантастический лад» без резкого «перелома или какой-либо пере­ходной борьбы»; «несколько из картин по­следующего периода, московского, были задуманы мною еще в петербургский пе­риод, например: «После побоища из «Сло­ва о полку Игореве», «Богатыри»... «Витязь на распутье»... Однако «перелом», конечно, произошел, и довольно резкий, хотя, на­верное, не будет ошибкой понять его в смысле запоздалого прихода художника к самому себе.
Действительно, еще с 1871 года образ витязя на распутье постоянно занимал воображение Васнецова, чему свидетельст­во — множество подготовительных на­бросков и проб, сохранившихся в его аль­бомах. Сюжет подсказала ему былина «Илья Муромец и разбойники»:

Наехал он на три дороженьки,
Три дороженьки он, три росстани.
На тех росстанях лежит там бел горюч камень.
А на камени том подпись подписана:
«На леву ехати — богатому быть,
На праву ехати — женату быть.
Как прямо ехати — живу не бывати.—
Нет пути ни прохожему, ни проезжему,
ни пролетному».
И раздумался старый Илья Муромец,
Илья Муромец, сын Иванович:
Да в которую дороженьку будет ехати?

Первый вариант «Витязя на распутье», написанный в 1878 году, судя по плохой фотографии, был намного слабее, чем вто­рой, окончательный вариант, относящийся к 1882 году, а ныне хранящийся в Русском музее.
Скифская, половецкая, печенегская ди­кая бескрайняя степь буйно поросла соч­ными травами; желтые лишайники облепи­ли вековые валуны; черная птица — ве­щунья несчастья резко выделяется на фо­не сероватого неба, еле заметно подсве­ченного зарей; череп и кости напоминают о смерти. И в этой степи, из которой едва ли выбрался благополучно хотя бы один заезжий чужак, задумался, понурив голо­ву в шлеме, былинный богатырь Илья Муромец. Жутью веет от каждой детали кар­тины, опасен бескрайний степной простор, и трудно, почти невозможно пояснить, каким чудом Васнецов создает впечатле­ние, что витязю ведомо все, что будет, и вместе с тем решение принято. Он уже выбрал прямую дорогу и недолго промед­лит на распутье. Видимо, нравственный па­фос, одушевлявший Васнецова, заключает­ся в том, что зловещее предсказание на камне не имеет над витязем обязатель­ной силы; он развеет колдовские чары сте­пи, подчинит ее своей воле и не остановит­ся, пока не добьется своего, скольких бы опасностей ни пришлось избегнуть, сколь­ких врагов победить, каких бы ужасов ни встретить лицом к лицу...
Известно, каким горячим патриотом был Васнецов, как свято верил он в силу и мощь простого русского человека, и вот прочтите его собственные слова о «Витязе», сказан­ные уже в глубокой старости.
«Я,— сказал Васнецов,— хотел... пока­зать, в чем сущность моего народа, какие у него отличительные качества среди дру­гих народов вселенной.
Мы — поэты, а без поэзии, без мечты, нельзя ничего делать в жизни. Мы, не ща­дя себя, боролись и будем бороться за независимость своей земли. Русские лю­ди — витязи на распутье — никогда не боятся того, что сулит нам будущее». К этому трудно что-либо добавить.