Наконец я — отец. Чрезвычайно доволен и горд. Сын — моя мечта!
Но вот разглядываю его и слегка озадачен. Все говорят: вылитый папа! А я не нахожу ничего схоже­го. Это вносит в мою радость от­тенок грусти. Может, в чем-то и по­хож на меня, но больше —на же­ну. И одновременно — что-то дру­гое, свое.
Правда, пока не знаю, как про­явить себя в новом качестве. Вос­питывать его? Но как? Он ведь да­же не узнает меня! И уж никак не реагирует на мои самые умные сло­ва. « Подождем, потерпим,— утешаю себя,— пусть сын малость подрастет, поумнеет». А пока снисходительно наблюдаю, как домашние возятся с сыном. Иногда, когда свободен, гуляю с ним.
Незаметно привыкаем друг к другу. Меня увидит, улыбается, что-то лопочет. Однако ревниво заме­чаю: ребенок тянется больше к ма­тери и бабушке. Иногда я обижаюсь, а потом думаю, что все это ведь правильно: они его кормят, пеле­нают, моют, кладут спать. А я. про­сто разповариваю с ним, иногда пою, а он слушает, лопочет...
Разумеется, я немного читал и слышал, что начинать воспиты­вать ребенка нужно со дня рожде­ния. Но легко об этом писать и го­ворить! А как его воспитывать, если я ему пою, а он — ни звука? Напротив, засыпает! Теща радует­ся: хорошо, уснул. А у меня в душе легкое разочарование: я так старательно пел...
Позже кое-что замечаю, и у меня возникают новые разочарования: не всегда ребенок слушается меня. Начинает сопротивляться, прояв­лять свой характер. Настаивает на своем плачем, капризами. Выходит, авторитет мой не всегда признается, слова мои не всегда священны...
Сын уже ходит в детский сад. У него свой мир, свои интересы.
В первые дни он просил пораньше за ним прийти, прилипал к окну, долго-долго глядел мне вслед. А я? Я иногда за ним опаздывал, и сын скучал одиноко, ожидая ме­ня. У меня сжималось сердце, но я оставался твердым: ничего не поделаешь, работа... Может быть, он уже давно выплакал свои слезы, стал привыкать к разлуке со мной, забывать меня? Во всяком случае, он иногда больше радуется прине­сенным фруктам, чем моему появле­нию. И говорит, говорит, делится всем, что произошло в саду, пока мы с ним не виделись...
Мимо нас на шатких ногах прохо­дит молодой мужчина. На нем не­глаженые брюки, помятая рубашка...
За ним бежит девочка лет шести. «Это — Машин папа»,— поясняет сын. «Наверное, больной», —заме­чаю я. «Нет, он пьяный», — гово­рит сын и сжимает мою руку. Пере­вожу это так: ты — не такой. По правде, я озадачен: такого судью встретить в нем не предполагал! Значит, выпьешь при нем, а он уже знает, что это такое. Парень ра­стет, начинает соображать, делать свои выводы.
...Сын пошел в школу. В первый же день, когда я спросил, нравит­ся ли ему учиться, он заявил: «На­доело!» — «Почему? » — «В саду ин­тереснее». Конечно, «интереснее», там с него меньше спрашивали, а тут — уроки, дисциплина, терпе­ние.
Не успел проучиться трех меся­цев, учительница жалуется: «Ваш сын странно ведет себя на уроках. Неспокоен, разговаривает, много кривляется. Всех смешит, мешает работать... Может быть, его обсле­довать надо? Психиатру пока­зать?..»
Естественно, я встревожен. Как это —сразу к психиатру? Стараюсь понять, почему ребенок плохо ве­дет себя на уроках, кривляется. Может, мы, родители, допустили ка­кую промашку? Но не нахожу ничего, что может объяснить поведение сы­на. И вдруг... Ребенок любит цирк — уже несколько раз бывали там с ним. Он любит Олега Попова. Ни­кулина, Карандаша. Несколько раз говорил, что станет клоуном. Кри­влялся перед нами, а мы его за гримасничание, ужимки не только не ругали, а, напротив, умилялись, смеялись, как это ловко все у не­го получается. Вот и долюбовались!
Веду с сыном серьезный разговор: «В школе ты обезьянничаешь, надо прекратить это, ты не в цирке. Ты здоровый мальчик, значит, и ве­сти себя надо так, чтобы не поду­мали, будто ты больной». Жена внушает ему то же. Глядим, парень задумался. Через некоторое время беседую с учительницей: сын стал вести себя сдержаннее. Хвалю, что проявил твердость, прошу совсем покончить с дурной привычкой. Сын обещает. Через несколько дней снова проверяю: сын выполняет обе­щание. Хожу гордый, чувствую себя человеком, сделавшим открытие. Так и знал: у меня — нормальный, здоровый ребенок! И я верно подо­шел к нему.
...Раз приносит . «Отку­да? » — « Нашел». — «Где?» — «В пе­сочнице...» Говорит, а сам мнет­ся. Оставляю его на некоторое вре­мя в покое. Пусть деньги полежат, а он подумает о случившемся. Объ­ясняю: даже найденное остается чужим. Кто-то потерял, значит, ему плохо. Разве можно радоваться та­кой находке?
Позже узнаю, что все гораздо ху­же: сын обманом присвоил деньги одного мальчика. Тревожен и сам факт, и то, что ребенок сказал мне неправду. Понимает, что посту­пил дурно, но, может, не сказал правду потому, что в прошлый раз он честно признался, а его все равно наказали?
Сын обманул мальчика, своего же дружка, обменяв какую-то бездели­цу на некоторую сумму. Жаден к деньгам? Но откуда эта жадность взялась? Мы ведь этому не учим! Никому не завидуем, но... у сына копилка. Вот уже больше года он опускает туда монеты. Вначале самые мелкие, а затем и крупные. Просит иногда мелочь у меня, у матери, у бабушки. Мы его действия не пре­секали. Собирает? Ну и пускай. Считает? Ну и пусть, полезно: в математике лучше станет разби­раться. И вот к чему все это при­вело...
Естественно, деньги владельцу возвращены. Я ругаю сына: позор! Его ругаю, но не забываю: у нас самих с этой копилкой произошла промашка. На «семейном совете» единогласно решаем: копилку ото­брать, деньги — обобществить. По­том сын напоминал, что отобрали «его» деньги, с укором в голосе...
Еще новость: сын подрался. Ру­гать его? Хвалить? Жалеть? Выяс­няю все подробности. Вроде он прав, а там — кто его знает... Снова объясняю: себя в обиду не да­вай, но не обязательно драться. Спрашиваю в классе, кого он оби­жает. Нашлось несколько человек. Я встревожился — не сам ли вино­ват? Все разъяснял ему правильно, но, видимо, не учел характер сына. Возможно, когда он рассказывал о своей первой стычке, я поощри­тельно улыбался, и он это понял как одобрение. Дети точно чувству­ют истинное отношение взрослого...
Опять разговариваю с сыном. Он соглашается, что драться нехоро­шо, бить слабых — совсем плохо. Рассказывает какие-то истории: вот так некрасиво? А этак? Мне интересно: пусть рассуждает, сам оценку дает своим поступкам. Пусть учится думать.
Новая незадача: посидит на про­дленке за уроками полчаса и пошел заниматься чем угодно. И снова мы с женой встревожены. Не могу сми­риться с его тройками, тем более двойками. С его кляксами. С ус­покаивающими заявлениями: сегод­ня меня спрашивали, завтра — не вызовут. Понимаю, ему хочется поиграть, побегать, идти на улицу. Но я непреклонен: раз не все сде­лал — садись за стол! Пусть твердо усваивает: сначала — дело, по­том — гуляние. Правда, грызет меня мысль: заставить — проще простого. Но что это даст? Не будешь же вечно стоять над душой. Нет, надо убедить, чтобы сам понял и усвоил, почему каждый человек должен тру­диться. На этом стоит вся наша жизнь. Кто плохо работает — пос­ледний человек...
Постепенно сын втягивается в ра­боту. Поощряем это, но сдержанны в похвалах. Принес пятерку, гово­рю: «Сегодня ты — молодец, обрадо­вал, сынок». И никаких других на­град...
Как и любой отец, мечтаю, чтобы сын вырос сильным, умным, добрым, честным. Сначала мне казалось, что достаточно этого моего желания и моих внушений. Нет, нужен при­мер старшего, точнее, все наше ро­дительское поведение должно быть примером. У ребенка непрерывно работает мысль, он постоянно как бы «прощупывает» нас, многое пере­нимает, пусть даже специально мы чему-то и не учим. А фактически учим, даже когда об этом и не ду­маем. В то же время он чувствует, что постоянно находится в центре родительского внимания. «Я У вас один-единственный, правда?» — «Правда,— отвечаю,— поэтому с тебя и особый спрос». Молчит, мо­жет, переваривает: хорошо или пло­хо, что он у нас один?
«Папа, сколько тебе лет?» — вдруг спрашивает сын. Жена позже пояс­няет: «Он хочет вычислить, мог ли ты быть на войне». Ах, вот в чем дело! Через некоторое время он напрямик спрашивает: «Ты вое­вал?» И глядит этак выжидательно: дескать, не струсил ли в свое вре­мя? Стоит передо мной вытянувший­ся, худой, бледноватый, черноволо­сый... Если кто нас видит вместе, сразу говорят: сын — вылитый па­па! И теперь это сущая правда. «Нет, не воевал»,— отвечаю. «А по­чему?»—«Не успел, Зато дедушка твой, мой отец, воевал».— «Где?» — «Под Москвой». — «Самолеты подби­вал?» —«Нет».— «Танки сжигал гранатой?» — « Возможно».— «фашистов стрелял?» — «Да. он тогда погиб в бою...» — «А почему погиб он?» — «Фашисты окружи­ли...» — «А он не сдался?» — «Нет...» — «Он не победил?» — «Нет, победил!» — «Но его уби­ли...» — «Когда человек не сда­ется, он остается непобедимым...» — «Даже если погибнет?» — «Даже если погибнет». — «А если будет война, ты тоже пойдешь?» — «Да, пойду...» —«И тоже погибнешь?» — «Не исключено». — «Тогда останусь, я?» — «Да, тогда останешься ты». — «Как ты после моего дедушки остал­ся? » — «Да, как я». — «Тогда я тоже пойду на войну. Ведь всех убить нельзя?» — «Да, нельзя. А наше дело — правое... Мы ни на кого не нападаем...»
Сын мой ловит каждое слово, он — весь внимание и о чем-то думает своем. А я ему так благодарен! И рассказываю, как погиб в сорок первом году прадед моего сына. Пусть он погиб, но род его продолжает­ся!
Не знаю, кем станет мой сын. Для нас не так важно, какую про­фессию он себе изберет. Главное, чтобы он вырос честным, добрым, здоровым, трудолюбивым. Я обязан воспитать его таким!