Наблюдая за детьми и родителями, я задался вопросом: почему обще­ние с собственными детьми взрос­лый человек почти не представляет без раздражения, досады и гнева? Папа одного подростка ответил мне так:
- Потому что в этих эмоциях есть сила, которая заставляет на­ших детей делать то. что требуем мы, взрослые. Лишите меня этой силы, и я не буду знать, как на­стоять на своем. Слов дети иногда не понимают. Тогда остается
одно - взорваться...
А ведь и в самом деле, эмоции - наше чуть ли не единственное вос­питательное средство. И в моих конфликтах с сыном начиналось все с возмущения или досады - опять что-то не так! Если бы я оставил сына в покое, он жил бы счастливо и безмятежно, растворенный в сво­их заботах, интересах и делах. Но если в день по нескольку раз вы­растал на его пути я со своими представлениями об этих заботах и делах, со своими распоряжениями и назиданиями, все менялось. Я пытался сдержаться, создавать в себе ровное эмоциональное со­стояние, находить убедительные слова, но... Его отрешенный вид, скучающие глаза рождали желание пробиться к нему сквозь невидимую разделяющую нас стенку. И я начи­нал говорить долго и много. То громко, почти кричал, то тихо, но с «эмоциями» в голосе. И быстро срывался, и с болью - надоело! - приказывал немедленно сесть за уроки, немедленно прекратить гру­бить, немедленно переделаться. Сын садился за уроки, переставал грубить. Начинал переделываться? Но в движениях его сквозили от­чаяние, отчужденность и скука. Иногда он тяжело вздыхал, словно жаловался. На самого себя, на ме­ня? На свою судьбу? В другой раз он топал ногой и застывал в от­чаянии, отказываясь что-либо де­лать. А бывали минуты, когда он начинал вдруг швырять все, что попадалось ему под руку. Я наблю­дал за этими проявлениями его до­сады и... раздражался еще силь­нее. И даже когда наступал внеш­ний мир, в каждом из нас остава­лась напряженность. В нем - оже­сточение, во мне - тревожное ожи­дание, что все повторится снова...
- Вам нужно осознать причины, рождающие в вас раздражение и до­саду, -дали мне совет психоло­ги. - Начните наблюдать за своими эмоциями. Наблюдать, чтобы их понять.
Я последовал этому совету. Первое, что открылось, - это моя обида. Обида на сына. Обида за растраченные даром усилия, за потерянное время, за мои напрасные старания. Обида, которая возника­ла каждый раз, едва я сталкивался с неубранной посудой, с замечаниями, от учителей в дневнике, с грубостью и упрямством сына. Ведь все зря! И мои распоряжения, и мои назидательные беседы с ним и мной организуемые дела. И поэто­му обидно... А сын, выходит, обидчик?!
Когда найден виновник, невольно возникает желание наказать этого виновника, обидчика, причинить ему ответную боль. Если молча пе­реживать обиду, она будет накап­ливаться. Тогда достаточно малей­шего проступка ребенка - и на не­го выльется необузданный поток эмоций. Этот механизм накопления и вымещения обиды может создать определенный ритм отношений в семье. Ритм этот с каждым годом будет становиться все более нап­ряженным, жестким. Чувство обиды превратится в постоянное чувство неприязни и отчуждения, в само­стоятельное, хронически устойчи­вое отношение одного человека к другому. Осознать, понять при­чины такого чувства будет еще труднее, невероятно трудно.
а выйти из сформированного многи­ми годами ритма отношений и обре­сти прежнее, не предвзятое обще­ние с близким человеком, с сы­ном,- еще сложнее.
Значит, надо перестраиваться сейчас, пока не поздно. Увы, для меня осознание, что мною владеет чувство обиды, мало что изменило. Справиться со своей обидчивостью я не мог. Надо было еще понять причину, порождающую саму обиду. Это произошло неожиданно и слу­чайно.
Как-то, возвращаясь домой, я встретил во дворе соседа. Мы разговорились. Он спросил, как сын. Я ответил, что так, нор­мально...
- Вы его наказываете?
- К сожалению... С кем этого не бывает?,.
- Будьте помягче. Валентина Ивановна, знаете, старушка из второго подъезда, говорила с ним. Он немного рассказал ей про свои беды...
Жаловался! Меня словно обожгло. Соседи знают! Стыд - пронзитель­ное чувство - ворвался в сердце, Я произнес несколько оправдатель­ных фраз и попрощался с соседом. Пока шел несколько минут до двери своей квартиры, пережил не одну бурю гневного возмущения поступ­ком сына. Вот я сейчас ему!
Дома никого не было... В тече­ние часа во мне буйствовали эмо­ции, воплощавшиеся в соответст­вующие слова. Я готовился к раз­говору с сыном. И вдруг остановил сам себя. Что я делаю! Мысленно - пусть пока мысленно, но уже выме­щаю на сыне обиду за чувство сты­да, пережитого мною. Собственно говоря, предался мести. В чем же дело? Вспомнились фразы, сказан­ные сыну в разное время: «Какими глазами я буду смотреть на лю­дей?», «Надень что-нибудь попри­личней - не один ведь идешь, с нами...» Еще вспоминал. Вызыва­ют в школу - значит, нужно вы­брать время, когда в коридорах не будет детей, не будет десятков испытующих глаз. Товарищу по работе пришло строгое письмо из школы - хорошо, что не мне... А вот теперь он кому-то пробол­тался о наших неурядицах...
Выходит, я прежде всего хочу, чтобы мой престиж не был поколеб­лен из-за каких-то проступков сы­на. И если из-за него обо мне по­ка не говорят плохо, значит, все в порядке. А уж если заговори­ли... Получается, мною руководят эмоции собственного престижа? А как у других родителей? Оказа­лось, довольно часто - примерно так же. Мама гордится дочерью, а на мой вопрос, что больше всего из школьных предметов девочка лю­бит, не может дать определенного ответа.
- Что же вас радует - содержа­ние успеха дочери или сам успех?
И мама теряется, молчит.
- Часто ли вы разговариваете с дочерью о ее делах?
- Редко...
- Что же тогда вас заботит: становление личности, о котором вы не знаете, или признание успе­хов дочери людьми, которое она, а благодаря ей и вы получаете?
Мама молчит и, понимая, в чем дело, тяжело вздыхает.
Другая девочка мечтает о педа­гогическом институте, а мама против.
- А что девочка думает сама? Не обязательно же она должна же­лать того же, что и вы. А если она пойдет на фабрику ткачихой?
Мама меняется в лице:
- Вы что, шутите? Я не позволю! Я ее тогда в дом не пущу!..
- Я тебе покажу, как меня позо­рить!- кричала другая мама, та­ская сына за ухо...
И стал понимать я, что многие мои претензии к сыну суть разные формы одного и того же - моего внутреннего требования не позо­рить меня перед людьми. Пусть у тебя будет, как у людей! И я очень хорошо знал, как бывает, как должно быть «как у людей». Поэтому, в сущности, был занят од­ним - сопоставлением поведения сына с этим необходимым и наилуч­шим, как мне казалось, поведени­ем. Всякое отклонение вызывало во мне недовольство. Энергия это­го недовольства и была той силой, что прорывалась в эмоциональных реакциях и заставляла сына подчиняться. И чем большей была разни­ца между желаемыми мною поступками и реальным поведением сына, тем острее было недовольство и сильнее прорывались эмоции.
Однако понять свои ошибки - это лишь начало пути. Дальше надо бы­ло прежде всего делать себя дру­гим. Не сразу я понял, что в та­ком становлении, как и во всякой иной работе, может быть своя си­стема. И тогда установил один день недели, день полной свободы от назиданий, упреков, давления, раздражения. Удержаться в этот день первое время мне помогала всем известная мысль: все, что ни делается, к лучшему. Даже разбитая чашка, даже позднее воз­вращение сына, даже три двойки сразу...
Оказалось, на неделе у нас по­явился особый день - день радости, день прощения любого поступка, день дружеского общения. В этот день сыну было особенно хорошо и свободно со мной. А что может быть большим счастьем для ребен­ка, чем быть со взрослым и чувство­вать себя свободным! Быть вне контроля, быть самим собой! И в школе я замечал, что, находясь в этом ощущении счастья, внутрен­ней свободы, дети особенно глубо­ко впитывают все, что дает им взрослый. Склонный к раздражению, к досаде, имеющий любимчиков и нелюбимчиков учитель, сам того не осознавая, формирует в детях жесткое отношение друг к другу. Драчливость, враждующие группи­ровки в классе, недоверие и нена­дежность становятся закономерным результатом такого стиля работы учителя. И наоборот, учительское радушие, общение без крика и раз­дражения, душевное расположение приводят в конечном итоге к здо­ровой дружной атмосфере в классе.
Такая же зависимость существует и в семье. Здесь очень важно со­стояние души взрослого и его же­лание жить одной жизнью с ребен­ком. Последнее и есть чувство от­ветственности за него. Там, где оба родителя обладают этими каче­ствами, у них растут удивительные дети. Они могут общаться с любым человеком доверительно и открыто, спокойно и с достоинством, потому что так заведено у них дома.
День, свободный от назиданий, упреков и бесконечных требований, становится и для самого взрослого особым днем, когда действительно и подчас впервые происходит по­стижение им сокровенного смысла человеческого общения. В этот день и другие члены семьи начина­ют чувствовать себя свободно. Но это не значит, что этот день пу­стой, бездельный. Родительская требовательность заранее опреде­ляет, какие действия должны быть выполнены сыном или дочерью. За­править постель, убрать за собой посуду. Сесть в четыре часа за уроки. Вовремя вернуться с про­гулки, сходить в магазин.
Это - день строгий прежде всего для родителей. Ни одного движения раздражения, досады, озлобления, неприязни не должно возникнуть. Любая негативная эмоция должна быть снята в первые же мгновения ее появления. В этот день при­сутствует только спокойное, ясное сознание. Сознание необходимости быть аккуратным, правдивым, чис­тым, деятельным - и для сына или дочери, и для самих взрослых. Это и есть основа подлинной требова­тельности. А если что-то не полу­чается, взрослый без лишних слов и без единой негативной эмоции приходит ребенку на помощь.
«Одеяло я сложил, а дальше сам... Кастрюлю я почистил, а остальное ты сам... Принцип ре­шения задачи мы с тобой установи­ли, теперь действуй сам». И т. д.
Может так оказаться, что первые дни помощь взрослого будет нужна во всем и в значительных объемах. Но со временем останется главное: «сам». И не будет у взрослого до­сады: «Почему я опять должен тебе помогать? Когда, наконец, ты сам начнешь делать?» Внутренним сти­мулом для взрослого будет дру­гое - вера в ребенка, вера в его возможности. Это центральный мо­мент истинной требовательности - вера в другого человека. Ты мо­жешь, в тебе скрыты большие си­лы... Ты сделаешь...
И тогда ребенок потянется к взрослому, потому что увидит в его словах, в его поступках ве­ру в себя, другого. Он загорится желанием завтра же начать масте­рить, .рисовать, ходить в походы, помогать по дому, делать зарядку по утрам... Надолго ли этого по­рыва хватает? Подчас не надолго. Ребенок бросается в дело, но очень скоро обнаруживает, что здесь нужны усилия и ежедневная работа. Тогда и приходит ему на помощь спокойная требовательность взрослого. В отличие от бесконеч­ных единичных требований, хао­тично предъявляемых ребенку, она исходит из того, что уже содер­жится в детском сознании, содер­жится как стремление стать дру­гим. Помочь обрести устойчивость в этом стремлении - вот единст­венная задача, которая при этом выполняется взрослым. И тогда да­же строгость приветствуется деть­ми, потому что стремление взрос­лого и внутреннее стремление ре­бенка стать хорошим совпадают.
- Папа, можно мне погулять?
- А как же уроки? Мы ведь реши­ли четко выдерживать график. Как же можно считать себя сильным че­ловеком, если вчера решил, а се­годня нарушил?
- Я все понимаю, но в виде исключения только на час разреши! Ровно в пять сяду за уроки...
- Твердое ли это решение?
- Твердое.
- Что ж, пробуй себя...
Когда я учился в педагогическом институте, на одной из лекций услышал фразу: «Сокровенное та­инство педагогики». Слова эти врезались в память, но понять их существо мне как-то не удавалось. И вот... Мне вдруг показалось, что тайна этих слов начинает при­открываться. Как мысль, она очень проста, но в исполнении - я очень скоро убедился в этом - трудна: требовательность взрослого должна стать требовательностью, адресо­ванной прежде всего самому себе. И это меняет нравственный смысл и прежде всего - эмоциональный тон общения взрослого и ребенка.
- Как мог ты взять в школе этот моторчик? - кричу я на сына.- Украсть! То, что предназначено многим, теперь будет у тебя одно­го, и не стыдно? - Я весь в бла­городных и бурных эмоциях. А сын долго растерянно, с недоумением и болью смотрит на меня.
- Что ты так смотришь?
- Ничего,- отвечает он мрачно. А я, выдав «под занавес» еще один всплеск негодования и гнева, весь вечер озадаченно размышляю над этой ситуацией. И вдруг... Пластинки из оргстекла, принесен­ные мною с работы! Моток проволо­ки, копировальная бумага... Как же мне стыдно! Хочется подойти к сыну и доказать - чист я, это в прошлом было, но теперь, сейчас я чист. Но как подойти, что ска­зать? И как сильно чувство вины перед сыном за себя требователь­ного, а в своем поведении не со­ответствующего собственным же требованиям... Эта сила раскаяния сжигает всю самоуверенность. И как неприятно вспомнить про недавнюю бурно-эмоциональную сце­ну. Ведь эти эмоции нужно было адресовать прежде всего себе!
С этого времени и начинается настоящая сознательная работа взрослого над собой, над тем, что­бы его общение с ребенком очисти­лось от якобы необходимых сильных эмоций, обрело содержательную глубину. В каждом контакте взрос­лого с ребенком появляется особый смысл, спокойное и бережное, про­низанное тончайшими движениями радости понимание друг друга. Тогда взгляд, интонация могут сказать во много крат больше, чем обширные монологи и тем более - сильные эмоции. Тогда неправиль­ное действие ребенка нет нужды взрослому пресекать (да еще и с криком!), нужно лишь дать понять: ты делаешь не то... Что не то, ребенок поймет сам.
Думается, проблема воспитания во многом заключается в проблеме общения. Общения, в котором реальной воспитывающей силой ста­новятся такие свойства взрослого, как чистота собственных поступ­ков, искренняя открытость перед сыном или дочерью и спокойное, ува­жительное к ним отношение.