Главная » Выдающиеся Люди » М. Е. Салтыков - Щедрин


М. Е. Салтыков - Щедрин

Выдающиеся Люди

Jans

20 ноября 2008

Напечатать

М. Е. Салтыков - Щедрин
«...воспитывайте в себе идеалы будущего...»

В апреле 1884 года прави­тельство закрыло «Отечествен­ные записки». Михаил Евграфович Салтыков, редактор этого журнала, узнал о слу­чившемся из газет. И хотя после воцарения Александ­ра Ш он ожидал закрытия со дня на день да и сам соби­рался с будущего года сдать журнал в другие руки, потому что устал бесконечно лавиро­вать, обходя подводные камни цензуры, - правительственное сообщение, возлагавшее на «Отечественные записки» не­малую долю «тяжелой ответ­ственности за удручающие об­щество события последних лет», то есть прежде всего за цареубийство 1 марта 1881 года, все-таки поразило его до глубины души, унизи­ло и оскорбило.
По складу характера Салты­ков не переносил лжи, не был способен и к самообману - пустые иллюзии вызывали у него только насмешку. Поэто­му крушение «Отечественных записок» фактически означало для него крушение всей жизни. Надеяться было не на что. Томительная тоска, презрение к власти, ничего не забывшей и ничему не научившейся, обида на общество, молча стерпевшее расправу с лучшим русским журналом, и на быв­ших соратников, сразу же, как он думал, отступившихся от него,- все это заполнило в ту пору существование Салты­кова и ярко отразилось в его переписке. «Что касается до меня, - писал он своему ста­ринному приятелю, поэту Л. Л. Боровиковскому,- то я покуда чувствую только повсе­местную боль. Чувствую так­же, что я лишен возможности периодически беседовать с чи­тателем, и эта боль всего силь­нее. При старости и недугах моих я сделался мизантропом и даже любить отвык. Только и любил одно это полуотвле­ченное существо, которое зо­вется читателем. И вот с ним-то меня разлучили».
В ту пору он начал все чаще обращаться памятью к прошлому, раздумывать над ним. Это не было бегством от действительности - на­против, в собственном прош­лом, в укладе жизни дорефор­менной России он старался найти истоки того порядка вещей, о котором и десятиле­тия спустя еще нельзя было сказать, что он отошел в об­ласть предания. Изредка и вскользь в письмах Салтыкова говорилось о замысле «боль­шой бытовой картины»,- опи­раясь на воспоминания детст­ва, он намеревался подробно обрисовать а ней помещичий и крепостной быт николаев­ского времени. Речь шла о «Пошехонской старине». Од­нако темперамент писателя-публициста по-прежиему по­буждал его в первую очередь откликаться на «злобы родной русской действительности», по выражению одного из мемуа­ристов, а кроме того, он не хотел создать впечатление, будто власти, закрыв «Отече­ственные записки», вынудили его обратиться к сравнительно безобидным делам давно ми­нувших дней, то есть, попросту говоря, капитулировать, и, на­конец, мучительные припадки нервной болезни мешали ему вплотную засесть за большую книгу, а потому он все откла­дывал и откладывал начало работы над «Житием Никанора Затрапезного, пошехон­ского дворянина»... Он жил тогда в Петербурге, на Ли­тейном, в доме № 62, почти на углу Невского (дом сохра­нился и поныне под № 60 и отмечен мемориальной доской в честь писателя). Пройдя по прямому, как стрела, Литейно­му в сторону Невы, примерно на таком же расстоянии от на­бережной, что и дом N6 62 от Невского, на противополож­ной стороне проспекта уви­дишь здание, которое он наверняка воспринимал как символическое напоминание о первом крушении, испытанном еще в юности... Это здание - Арсенальная гауптвахта, куда в апреле 1848 года Салтыков, молодой чиновник Военного министерства, был доставлен перед отправкой в Вятку - губернский город, который военный министр князь Чер­нышев с согласия Николая I назначил ему местом ссылки за то, что он, не спросясь начальства, напечатал в «Оте­чественных записках» повесть «Запутанное дело», обнару­жившую, по заключению спе­циальной комиссии, «вредное направление мыслей», то есть сочувствие идеям социали­стов-утопистов, что оказалось особенно не ко времени, так как эти идеи играли боль­шую роль в поднимавшейся как раз в 1848 году волне европейских революций.
Конечно, ссылка круто пере­ломила, можно сказать - исковеркала едва начинав­шуюся жизнь Салтыкова, но молодость есть молодость, и он впоследствии вспоминал, что в свои двадцать два года ехал под конвоем жандарма в Вятку, смутно предчувствуя, что судьба недаром посылает ему это испытание: в дремучей провинции он думал найти ши­рокое поприще администра­тивной деятельности, на кото­ром надеялся проявить себя. Он и служил там истово и честно, старался, насколько мог, искоренять взяточничест­во и неправду в судах, заси-лие которых могло хоть кого привести в отчаяние. И все-таки главным, если не един­ственным результатом семи­летнего «вятского пленения» Салтыкова стали написанные им по возвращении в столицу три тома «Губернских очер­ков», где в качестве рассказ­чика, а отчасти и действую­щего лица впервые появился «надворный советник Николай Иванович Щедрин». «По об­стоятельствам,- рассказывал о себе Щедрин в очерке «Имярек»,- он вынужден был оставить среду, которая воспи­тала его радужные сновиде­ния, товарищей, которые вме­сте с ним предавались этим сновидениям, и поселиться в глубь провинции... Юношеский угар соскользнул с него бы­стро...»
Вполне могло показаться, что из Вятки Салтыков-Щед­рин возвратился другим чело­веком. Но если мы попытаемся мысленно восстановить его об­лик в целом, учитывая наслое­ния всех шестидесяти трех лет его жизни, мы, может быть, не без удивления увидим, что метаморфозы, происходившие с ним, вовсе не нарушали естественной цельности его натуры, а только обогащали и развивали ее. Мы увидим, что у мечтательного социалиста середины сороковых годов и больного старика, знаменитого писателя середины восьмидесятых, имевшего, помимо всего прочего, еще и немалый (генеральский!) чин действительного статского советника, общего все-таки значительно больше, чем различий. Ему довелось прожить нелегкую жизнь - в семье, на службе (служил он до конца шестидесятых годов), наконец, и в литературе бедам и огорчениям не было числа, но они не порождали в нем душевного разлада и дисгармонии. Его незаурядно яркая и самобытная личность являла собой хотя и сложное, однако неразложимое единство. Литераторы, писавшие в «Отечественных записках», удостоверяли, что Салтыков-Щедрин был образцом человеческой верности, на него можно было положиться как на каменную стену; что говорил он только то, что действительно думал, того, что думал, никогда не скрывал, а если порой, случалось, ошибался - прямо и честно признавался в этом. Вид он имел насупленный, сердитый, разговаривал громким и грубым голосом, но было бы нетрудно выбрать из воспоминаний о нем целые страницы примеров, убеждающих, что в данном случае внешность была сугубо обманчива: на самом деле Салтыков-Щедрин обладал отзывчивой, доброй, едва ли даже не наивной душой. «Медведем с душой младенца» называл Щедрина ведущий литературный критик «Отечественных записок» Н. К. Михайловский, и это шутливое определение, пожалуй, точно передает общее мнение о нем его сотрудников.
Но, разумеется, начало благородной, хочется сказать, горделивой верности Щедрина самому себе лежало глубже, чем в сфере психологии.
В юности пылкий последователь Фурье, в зрелые годы Щедрин так отозвался о своем бывшем кумире: «Фурье был великий мыслитель, а вся прикладная часть его теории оказывается более или менее несостоятельною, и остаются только неумирающие общие положения. Это дало мне повод,- продолжал он не без иронии,- задаться более скромной миссией, а именно спасти идеал свободного исследования, как неотъемлемого права всякого человека». Когда появилось «Что делать?» Чернышевского, Щедрин по достоинству оценил этот роман, хотя и тут счел ошибкой автора подробную регламентацию будущего общественного устройства, данную в знаменитом сне Веры Павловны, полагая, что сама жизнь лучше любых утопий выработает надлежащие формы социальной организации, а так как, по своему обыкновению, он высказывался вполне откровенно, то и вынес за это немало нападок от правоверных сторонников «нигилизма». Он был полностью солидарен с ними, покуда речь шла о радикальном неприятии политического строя тогдашней России, но, как впоследствии показала жизнь, был гораздо более прозорлив и дальновиден, чем многие из них, когда скептически оценивал скороспелые помыслы о путях и способах грядущего переустройства российской действительности. И эта скептическая трезвость - результат размышлений и опыта долго, почти до конца семидесятых годов, мешала ему - несмотря на писательскую славу и репутацию «красного» - привлечь к себе (подобно тому же Чернышевскому) безоговорочную симпатию новых поколений мечтателей и энтузиастов, таких же, каким когда-то был и он сам...
Что же до литературы, то Щедрин всегда думал, что «дело литературы,- как написано в «Дневнике провинциала в Петербурге»,- заключается в разработке общих руководящих идей, а не подробностей». Он родился гениальным художником, а если бы дело было только в подробностях, то спрашивается, чему и для чего могли бы служить ослепительные порождения его сатирической фантазии, вроде градоначальника, летавшего по воздуху в городском саду, или другого градоначальника - обладателя механической головы с органчиком вместо мозга, или небывалого в литературе парада помпадуров и помпадурш, на все согласных господ ташкентцев, алчных аферистов, загребистых ростовщиков, столичных либералов, московских публицистов, концессионеров, адвокатов, «червонных валетов», купчиков-модерн, дворянских недорослей, опереточных певичек, шпионов, странствующих полководцев, квартальных надзирателей, благонамеренных обывателей, расфуфыренных барынь, жеманных барышень, отставных сановников, затурканных чиновников, разорившихся помещиков, проедающих по ресторанам последние выкупные свидетельства, и вообще всей той разношерстной и сомнительной публики, психологию, нравы и похождения которой Щедрин избрал преимущественным предметом своей сатиры. Он знал и понимал ее как никто, видел в ней знамение времени и умел зарисовывать экземпляры этой социальной кунсткамеры тоже как никто.
Выпустив «Губернские очерки», Щедрин сразу занял свое место среди лучших русских писателей. А вскоре критика уже называла его имя в одном ряду с Ювеналом, Свифтом и Гоголем - величайшими из сатириков мировой литературы. Тургенев, поначалу невзлюбивший его, а потом переменивший свое отношение, в 1881 году говорил, что «на его (Салтыкова. - Д. Ш.) плечах вся наша литература лежит. Конечно, есть и кроме него хорошие, даровитые люди, но держит литературу он». Тургенев же сетовал, что, мол, Салтыков-Щедрин растрачивает себя на очерки, сгорает на журнальной поденщине, а должен был бы написать настоящий неторопливый роман с интригой, любовным дуэтом и философией. Об этом Щедрин задумывался и сам, но высказывался противоречиво.
Для себя он выработал форму романа-обозрения, или ревю, то есть свободной комбинации эпизодов, часто объединенных только голосом автора: «Я считаю, - записал с его слов Л, Ф. Пантелеев, - мои «Современная идиллия», «Головлевы», «Дневник провинциала» и др. настоящими романами; в них, несмотря даже на то, что они составлены как бы из отдельных рассказов, взяты целые периоды нашей жизни».
Делом своим он считал «корчевание» всего отжившего, осевшего мертвым грузом в недрах общества, в умах и душах людей, напоминая о рабском укладе крепостничества. И в этом он был неутомим и беспощаден, причем и себя щадил не больше других...
Общеизвестно, что Достоевский и Салтыков-Щедрин, в юности оба - друзья Петрашевского, позднее разошлись во взглядах, считались литературными врагами да и лично не любили друг друга. В 1883 году в посмертном издании записных книжек Достоевского Салтыков увидел такую заметку о себе: «Тема сатир Щедрина - это спрятавшийся где-то квартальный, который его подслушивает и на него доносит; а г-ну Щедрину от этого жить нельзя». Замечено было зло, пристрастно, в общем несправедливо, хотя и не без ядовитости. Понятно, что Салтыкова задели эти слова. Но оказывается, что печальный, умный, в высшей степени достойный ответ, о котором мы знаем по счастливой случайности, был у него наготове: «Вот Достоевский написал про меня, - сказал он Глебу Успенскому, - что я когда пишу - квартального опасаюсь. Это правда, только добавить нужно: опасаюсь квартального, который во всех людях российских засел внутри. Этого я опасаюсь...» Почему-то нам кажется, что Достоевскому стало бы стыдно за свою запись, если б он мог услышать разъяснение Щедрина...
«Пошехонскую старину» Салтыков-Щедрин писал на протяжении трех примерно лет, с 1886 по 1889 год, в те редкие дни и часы, когда ослабевали страдания предсмертной болезни (заключительные главы этой монументальной хроники появились в журнале «Вестник Европы» за два месяца до кончины писателя). Мы знаем, что «Пошехонскую старину» не принято считать автобиографией в точном значении этого слова: Никанор Затрапезный - не Михаил Салтыков. Однако и строгие литературоведы признают, что его последняя книга - самая откровенная из всех и проли­вает некоторый свет на факты и обстановку его детства, о котором иначе было бы сов­сем ничего не известно. Щед­рин отнюдь не скрывал, что собирается писать о себе, и с обычной совестливой трез­востью делился с доктором Белоголовым мыслями о пред­стоящей работе: «Во-первых, автобиофафический материал очень скуден и неинтересен, так что необходимо большое участие воображения, чтобы сообщить ему ценность. Во-вторых, в большинстве случаев не знаешь, как отнестись к нему. Правду писать неловко, а отступать от нее безнака­занно, в литературном смысле, нельзя: сейчас почувствуется фальшь...»
О «Пошехонской старине» мы вспоминаем, разумеется, не ради того, чтобы воссоз­дать картину детства великого сатирика, - это задача, пожа­луй, неисполнимая. Вовсе не­мыслимо пересказывать свои­ми словами содержание этой потрясающей книги со всём обилием и разнообразием дей­ствующих в ней лиц: родите­лей Никанора, обширной род­ни, соседей-помещиков и двор­ни. В «Пошехонской старине» отсутствуют привычные при­меты щедринского стиля: нет сатиры как таковой, нет и прославленного «эзопова язы­ка», превратившегося у него за годы писательской работы из простой противоцензурной уловки в специфический метод обогащения смысла, которым он овладел настолько виртуоз­но, что и современный чита­тель, зачастую лишь прибли­зительно понимающий намеки на людей и обстоятельства да­лекого прошлого, все равно с восхищением следит за пере­ливами иносказаний, внезап­ных сопоставлений, метафор и гипербол. Повторяем, «По­шехонская старина» написана иначе; ее язык тяготеет к эпо­су с присущей ему величавой простотой, стремлением исчер­пывающе полно назвать и опи­сать факты действительности без гнева и пристрастья, как говорили древние. Дух высше­го спокойствия и высшей объ­ективности, царящий на стра­ницах «Пошехонской стари­ны», оставляет очень сильное впечатление; благодаря ему сцены бесчеловечной неспра­ведливости, надругательства над достоинством человека, истязаний, кровавых драм, с которыми мы привыкли связывать понятие «николаевщины», не теряя в своей разобла­чительной силе, лишены эле­мента мстительности или све­дения счетов, а приобретают совсем другое измерение. Щедрин говорит о жизни, о своем детстве, о своих корнях, которые, как бы он ни хотел этого, он был бессилен выр­вать из своего сердца и па­мяти. И поэтому всю свою жизнь он прожил с оскорблен­ным сердцем, если оскорблен-ность понимать не столько в смысле испытанных в детстве обид, сколько в смысле глубо­кой скорби, которой отравило его крепостное рабство. «Это может показаться стран­ным,- сказано в «Пошехон­ской старине», - но я и теперь еще сознаю, что крепостное право играло громадную роль в моей жизни и что, только пережив все его фазисы, я мог прийти к полному, созна­тельному и страстному отри­цанию его».
Поэтому на краю жизни Салтыков-Щедрин обращался мыслью к детям: своим собст­венным, которые, увы, не оп­равдали его надежд, и к детям вообще - тем русским детям, собрательный образ которых он создал в книге «За рубе­жом», с пронзительной неж­ностью рассказав нам о рус­ском мальчике - «мальчике без штанов». Он хотел, чтобы жизнь детей оказалась лучше и счастливее его собственной. И он снова обращался к вос­поминаниям молодости, к тем идеалам, утопиям, «отвлечен-ностям и обобщениям», кото­рые и тогда одни представляли собой луч света в темном царстве и казались ему един­ственным верным залогом светлого будущего.
«...Прошу читателя не ду­мать,- читаем мы в «Поше­хонской старине»,- что я счи­таю отвлеченности и обобще­ния пустопорожнею фразой. Нет, я верил и теперь верю в их живоносную силу; я всег­да был убежден и теперь не потерял убеждения, что только с их помощью чело­веческая жизнь может получить правильные и прочные устои. Формулированию этой истины была посвящена луч­шая часть моей жизненной деятельности, всего моего существа. Не погрязайте в под­робностях настоящего, - гово­рил и писал я, - но воспиты­вайте в себе идеалы будуще­го; ибо это своего рода сол­нечные лучи, без оживотво­ряющего действия которых земной шар обратился бы в камень».

Д. Шаронов







После этой статьи часто читают:

  • Счастливый человек
  • Узнаем о важности почтения в сексе и отношениях
  • Девушка и байк
  • Чингиз Айтматов. "Ответь себе".
  • Театр детской души. Джеймс Гринвуд
  • Майн Рид
  • Виктор Васнецов


  • Просмотрено: 4398 раз

    Добавление комментария

    Имя:*
    E-Mail не обязательно:
    Введите код: *

    Поиск по сайту

    Карта сайта:
    1 ,2 ,3 ,4 ,5 ,6 ,7 ,
    8 ,9 ,10 ,11 ,12 ,13
    Пользователи  Статистика

    Архив новостей

    Май 2018 (3)
    Апрель 2018 (3)
    Январь 2017 (3)
    Март 2016 (4)
    Январь 2016 (6)
    Сентябрь 2015 (5)

    Правила

    Наши друзья

    Новости партнеров

    01Категории

    02Популярные статьи


    03Опрос на сайте

    Вам понравились наши статьи? Сделайте комментарий и проголосуйте, пожалуйста. Нам важно ваше мнение.

    Отлично, добавил в закладки
    Хорошо, статьи понравились
    Кое-что интересно, выборочно
    Скучные статьи
    Оставил комментарий
    Читать и писать неумею


    04Календарь

    «    Август 2018    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     
    1
    2
    3
    4
    5
    6
    7
    8
    9
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
    20
    21
    22
    23
    24
    25
    26
    27
    28
    29
    30
    31