"Мир, Торжество, Освобождение".

«В русском искусстве XX века вряд ли можно встретить другой такой же жиз­нерадостный талант, такой буйный темпе­рамент, такое покоряющее жизнелюбие, какими, обладал Аристарх Васильевич Лен­тулов (1882-1943)», - писал Виталий Манин. Трудно не сог­ласиться с ним. Действительно, живопись Лентулова в его молодые годы - это праздник, красочный фейерверк, щедрое излияние любви к жизни. На его карти­нах 10-х годов русский фольклор и ев­ропейский авангард праздновали блиста­тельную встречу. Лентудрв не боялся эклетики и стилистических парадоксов. Казалось, в этих ярких, веселых, артис­тичных холстах открываются какие-то но­вые пути для развития русской нацио­нальной живописи.
Это был воистину уникальный худож­ник. В 1909 году, увидев первые картины Лентулова, Александр Бенуа откликнулся горячо: «Картины его поют и веселят душу... Нужно ценить и лелеять его ясный и радостный талант». Прошло, однако, каких-нибудь десять лет, и, увы, «ценить и лелеять» талант Лентулова оказалось некому. На 20 - 30-е годы растянулся, му­чительный процесс угасания таланта, по­пыток втиснуть себя в прокрустово ложе чуждых представлений и совсем уж ни с чем несообразных предписаний. Зрелые го­ды Лентулова, как и многих художников его поколения, прошли печально. Карти­на, которая репродуцируется здесь, была написана Лентуловым как раз на переходе от юности к зрелости, в самом начале революции. Потом мы еще дернем­ся к лей, а пока бросим взгляд на пред­шествующий путь художника.
Он был сыном священника из Ниж­него Ломова под Пензой; отца своего не знал; учился в Пензе - сначала в ду­ховном училище, затем - в художествен­ном, где преподавал известный передвиж­ник К. Савицкий. Много лет спустя Лен­тулов вспоминал, что сильнейшим впечатлением детства он был обязан музыкаль­ной шкатулке, завалявшейся среди прочей рухляди в барском имении, в кото­ром служил его дядя. Мальчиком, в от­сутствие господ, Аристарх заводил чу­десный механизм и «каждый раз плакал от восторга... Никогда больше не испыты­вал я подобного наслаждения от исполнения даже самых лучших музыкан­тов, какое я получал тогда от этой маленькой шкатулки с наполовину истер­тым валиком, отчего некоторые лоты проскакивали и не звучали».
Впоследствии в жизни и искусстве Лен­тулова музыка займет огромное место. По законам музыкальных ассоциаций будут строиться его живописные композиции.
Он привыкнет заканчивать картину под музыку, звуком и ритмом как бы про­веряя цвет и живописный ритм. Будет мно­го и охотно работать над оформлением оперных спектаклей. Но все это - впос­ледствии. А пока из Пензы Лентулов уехал в Киев, из Киева - в Петербург, где в 1908 году впервые принял участие в выставке группы «Венок» (вместе с Н. Сапуновым, С. Судейкиным, М. Лари­оновым, Н. Гончаровой). Вскоре, после неудавшейся попытки поступить в Акаде­мию художеств, отправился в Париж. О парижском периоде Лентулова из­вестно мало. Да и продолжался он года полтора. Мы знаем, что в Париже Лен­тулов познакомился с Пикассо, близко сдружился с Р. Делоне. И знаем, что в 1910 году вернулся из Парижа и навсегда поселился в Москве законченный аван­гардист из числа наиболее крайних, на­пористый и задиристый, один из тех, чье имя гремело в связи со скандальными ма­нифестациями футуристов.
В 1915 году Лентулов написал и выс­тавил автопортрет, вызывающе названный « Le grand peintre», то есть «Великий ху­дожник». Он написал себя во весь рост - дородный, чернявый, краснолицый, в ка­кой-то фантастической желтой хламиде, расшитой едва ли не серебром, с рукой, залихватски упертой в бок, с ногтями, крашенными зеленой краской. Это был, что называется, эпатаж - наподобие жел­той кофты Маяковского; но если в моло­дом Маяковском при всей повелитель­ности его манер и облика угадывался надрыв и глубокая страдальческая нота, то ничего подобного не было в Ленту­лове. Он откровенно веселился, можно да­же сказать, дурачился; духом старинного балагана, воскрешенным в урбанистиче­ский век, веяло от его франтоватых усиков, казавшихся приклеенными, от па­родийной осанки ярмарочного зазывалы, от сусальных золотых звезд на декоративном фоне автопортрета. Этот Великий Худож­ник российского кубо-футуризма не скрывал озорного удовольствия, бросая в лицо ошеломленному обывателю сгусток моло­дой оптимистической энергии. В этом парижско-московском авангардисте жил и по­смеивался балагур-скоморох допетров­ской Руси.
Веселость и уверенность в себе - вот эмоциональная атмосфера автопортрета, как, впрочем, и других вещей молодого Лентулова. А он и правда был уверен в себе, и были для того немалые осно­вания. Диву даешься, как уверенно и свободно он распоряжался линией, цветом, объемом, как совершенна гармония его кубистических фантазий. Поистине он ра­ботал играючи и радовался работе-игре.
Что бы он ли писал, будь то портреты, крымские пейзажи, виды Москвы или Но­вого Иерусалима, в резких разломах плоскостей и причудливой геометрии ло­маных линий, в интенсивном, порою - лубочном цвете ощущалась не столько аналитическая потребность проникнуть в структуру вещей (как у европейских, кубистов), сколько желание сотворить их. заново, сделать их лучше и прекраснее.
Позднее, вероятно, уже в 30-х годах, в угрюмой и подозрительной атмосфере сталинщины, понуждавшей людей отре­каться и каяться, Лентулов взялся за воспоминания, отрывки из которых напе­чатаны в книге его дочери о нем. Там, в частности, он писал о 10-х годах: «Я поглощен был искусством и в душе питал честные намерения добиться идеала, которому посвятил жизнь. Но по приезде из-за границы все, что происходило в то время в Москве под знаком Бурлюков, уж очень стало казаться мне легковесным и, конечно, меня как профессионала до глубины души все это коробило и клало не очень приятную тень на. группу серь­езно работающих Кончаловского, Куприна, меня, Машкова, Фалька, Рождественско­го и других. В этом было что-то от ули­цы, от кафе филистерского пошиба, мо­лодых людей, оторвавшихся от сложной и серьезной работы, которая оказалась им не по плечу. Я, хотя и был в котловане этого движения, в душе не был привер­женцем похождений Бурлюков, хождения по улицам с раскрашенными физиономия­ми Ларионова и компании...» Трудно чи­тать это добровольно-принудительное по­луотречение от своей юности, от лучших друзей, натянутое по тону, неточное фак­тически. Мы уже говорили, что то было печальное время для художника...
Теперь остается сказать о картине «Мир, торжество, освобождение», написан­ной Лентуловым сразу после революции. На этой картине - риторичной, как боль­шинство «революционных» картин, пред­ставлен восставший человек, свергнувший эмблемы монархического рабства. Луче­зарные перспективы мира и свободы простираются перед ним. Разумеется, па­фос Лентулова был абсолютно искренним. Он примыкал к тем художникам, которые после Октября поставили на непрочный альянс социальной революции с художе­ственным авангардом. Теперь, на отстоя­нии времени, видно, что художники-энту­зиасты, пошедшие с революцией, понимали ее явно недостаточно. Да и сама рево­люция пока что себя не понимала. Твор­ческий всплеск Лентулова в первые пос­леоктябрьские годы оказался последним из выпавших ему.
В. Алексеев