Тоталитаризм
Эрик Эриксон



Исследуя исторический феномен тоталитаризма, психоанали­тик может задаться вопросом: какие бессознательные мотивы могут привести к изобретению, установлению и широкому признанию тоталитарных методов? Или точнее, каким образом в детстве и в юности возникает предрасположенность человека к тоталитаризму? Поиски ответа на этот вопрос затруднены отсутствием установившейся терминологии. А исторические, обществоведческие исследования, работы по истории нравов обычно почти не содержат ни в тексте, ни в справочном аппарате упоминаний того простого обстоятельства, что все люди когда-то были детьми. Большинство ученых считает, что детство скорее входит в сферу компетенции благотворительных организаций, доброхотов, нежели мыслителей. Но из всех живых существ у человека биологический период детства самый длинный, а цивилизация растягивает психологическое детство на еще больший срок — ведь человеку требуется время на то, чтобы научиться учиться. Высокая степень специализа­ции, сложные навыки, согласованность действия и рефлек­сии — все это вырабатывается в течение длительного периода его зависимости от других. И только через зависимость от других человек вырабатывает в себе сознание, эту зависимость от себя, которая, в свою очередь, делает его заслуживающим доверия других; и только полностью восприняв ряд фундамен­тальных ценностей, он может стать независимым, учить других и развивать традицию. Но эта полноценность имеет двойствен­ные истоки: это длительный процесс развития от совершенной беспомощности к высокому чувству свободы и совершенства, идущий в рамках социальных систем, все из которых значи­тельно ограничивают свободу и дают возможность части людей жестоко эксплуатировать других.
Современная антропология, часто используя положения, заимствованные из психиатрии, изучает способы, которыми общества «интуитивно» вырабатывают системы воспитания де­тей, призванные не только охранять жизнь и благополучие маленького индивида, но и обеспечить через него и в нем продолжение традиции и сохранение своеобразия данного общества. То, что удлинение периода детства способствует развитию его технических навыков, его способности к сочув­ствию и вере, хорошо известно, но часто это знание носит слишком ограниченный характер. Ибо уже ясно и то, что противопоставление взрослый — ребенок — первое в ряду экзи­стенциальных противопоставлений (второе — мужчина — жен­щина), которое позволяет эксплуатировать человека и стимули­рует эксплуатацию. Врожденная склонность ребенка ощущать свою беспомощность, покинутость, стыд и вину перед теми, от кого он зависит, систематически используется в процессе его воспитания, часто переходя в его эксплуатацию. В результате даже рациональный человек подвержен иррациональной тре­воге и подозрениям, сосредото­ченным на таких проблемах, как: кто больше или лучше и кто что кому может причинить. Поэтому необходимо глубже вникнуть в самые ранние по­следствия психологической экс­плуатации ребенка, Под этим я имею в виду злоупотребление разделением функций, когда развитию возможностей одного из партнеров ставятся препят­ствия и в результате в нем накапливается бессильная ярость, тогда как свободная энергия должна была бы использоваться для продуктивного развития.
Для тех, кто с этим согласен, ясно, что изучение тоталита­ризма должно включать в себя и изучение детства — чтобы преодолеть недооценку огромного значения детства. Следует сказать, однако, что это упущение не случайно, и поэтому преодолеть его не так легко. Психоанализ убедительно пока­зал, что все люди забывают важнейшие детские впечатления. Есть основания полагать, что такая индивидуальная амнезия соотносится с универсальными белыми пятнами в интерпрета­ции человека, с тенденцией упускать из виду важнейшую роль детства в обществе. Возможно, нравственный и рациональный человек, столь упорно боровшийся за то, чтобы создать абсо­лютный, неоспоримый образ цивилизованного человека, не хочет понимать, что каждый человек начинает свой путь с самого начала и поэтому несет в себе возможность разрушения достижений человечества детскими навязчивыми идеями и иррациональными побуждениями. Можно предположить, что отказ понимать это отражает глубоко укоренившийся предрас­судок, что рациональный и практичный человек, обернувшись назад и снова столкнувшись лицом к лицу с Медузой Горгоной детской тревоги, утратит жизнестойкость. Тем самым подавляются все попытки рассматривать детство в рамках должной перспективы. Между тем, если бы это было осознано, взрослые люди, возможно, избавились бы от некоторых деструктивных наклонностей, свойственных детям, а в других отношениях вели бы себя как дети, то есть более творчески.
По новому пониманию проблемы трудно дать окончатель­ную формулировку. Вероятно, из-за упомянутых выше много­численных белых пятен появившееся сейчас понимание важ­ности детства уравновесилось потерей другой перспективы: я имею в виду тенденцию части психологов и психопатологов объяснять общественные явления, например, тоталитаризм, отождествляя их с некоторыми периодами детства или отроче­ства («подростковый»), с определенными психическими болез­нями («параноидный») или с определенными свойствами ха­рактера («авторитарная личность»).
То, что я хочу изложить,— не попытка найти истоки или причины тоталитаризма в детстве или в способах воспитания детей. Я также не собираюсь интерпретировать его как времен­ный недуг или эпидемию местного значения. Я начну с утверждения, что тоталитаризм основан на универсальных человеческих свойствах и, таким образом, связан со всеми сто­ронами природы человека, здоровыми и патологическими, зрелыми и детскими, индивидуальными и социальными. На протяжении истории тоталитар­ная идея, вероятно, часто быва­ла близка к осуществлению, но должна была дожидаться «свое­го» исторического часа. Этот момент определяется прогрес­сом технологии коммуникаций и целым рядом условий, при­водящих к возникновению фа­натической идеи тоталитарного государства, способствующих ее осуществлению в своевременных революционных действиях и, далее, поддерживающих ее при помощи механизма власти и террора. Только такая историческая перспектива дает правильную шкалу степеней и видов идеологи­ческой вовлеченности разных типов людей в тоталитарном государстве: фанатичных апостолов и умных революционеров, лидеров-одиночек и олигархических клик, искренних приверженцев идеи и садистов-эксплуататоров, послушных бюрокра­тов и эффективных управлекздев, апатичных работяг и парали­зованных оппозиционеров, бессильных жертв и сбитых с толку будущих жертв. Мои знания и опыт позволяют мне попытаться проанализировать лишь один из основных и наименее улови­мых факторов всех этих видов участия в тоталитарном государ­стве, а именно психологические предпосылки возникновения вдохновляющего или парализующего людей сознания закон­ности тоталитаризма.
Я возвращаюсь к отправной точке рассуждения: нечто в самой природе детства может пролить свет на склонность человека в определенных условиях поддаться тому, что немцы называют Umschaltung и Gleichschaltung, этому внезапному единодушию, сопутствующему внезапно появившемуся убеж­дению, что государство может и должно иметь абсолютную власть над умами, жизнями и судьбами своих граждан.
Как врач, однако, я должен начать с другого: с примеров полного внутреннего переворота. В жизни и нормальных и больных людей, так же как и при некоторых преходящих состояниях, не считающихся патологическими, выделяются внезапные переходы от гармонической «цельности» опыта и суждений к таким состояниям, когда человек чувствует, мыс­лит и действует «тотально». Самые крайние примеры такой тотальной реорганизации опыта наблюдаются в случаях, грани­чащих с острой патологией. Как сказал мне с улыбкой один молодой человек, вспоминая свою замкнутость: «Я составлял большинство в единственном числе»,— он имел в виду, что оставшись в полном одиночестве, он ощущал себя вселенной.
Одна молодая женщина говорила, в том же духе, о своем «праве на единичность». Но солипсизм такого рода встречается не только в патологических случаях и не только у взрослых. Уже в раннем детстве естественное чередование сна и бодрст­вования может смениться нежеланием спать или постоянной сонливостью; нормальное для ребенка чередование общения и одиночества может смениться тревожным или яростным стрем­лением всегда видеть рядом мать или полным отказом замечать ее присутствие. Многие матери очень тревожатся, когда, вер­нувшись домой после недолгой отлучки, видят, что ребенок «забыл» ее. Полная зависимость или независимость могут, на короткое или длительное время, превратиться в состояние, не чередующееся естественным образом с другим; или тотальная добродетельность или порочность могут вдруг выйти из-под контроля родителей, которые, вероятно, предпочли бы ребен­ка, который ведет себя в целом хорошо, но иногда шалит. Такая полная реорганизация может быть временной фазой на важных стадиях развития ребенка; она может сопутствовать наступлению психического расстройства, а может присутство­вать и во взрослом человеке в скрытом виде.
Что касается полной зависимости от объекта или другого человека, всем нам знакомы фетиши маленьких детей, напри­мер негигиенично затасканные куклы — несмотря на возмуще­ние или тревогу родителей они остаются абсолютным и един­ственным символом безопасности и комфорта. Впоследствии неистовые приступы любви и ненависти, внезапные перемены и антипатии сопровождаются, так же как и детский фетишизм и страхи, исключительной концентрацией на определенных положительных или враждебных эмоциях, направленных на человека или на идею; примитивизацией этих эмоций и утопическим ожиданием абсолютного выигрыша или провала.
Наконец, можно указать на известный пример внезапного полного разрушения того, что когда-то представляло из себя единство: перемены, происходящие с семейными парами на грани развода. Внезапная трансформация казалось бы естест­венного союза двоих в две взаимоисключающие целостности может быть довольно ужасной, это быстро понимают те, кто пытается сохранить дружеские отношения с обоими.
Хотя такие перемены возникают внезапно, их развитие занимает много времени. Лишь очень мужественные и созна­тельные люди знают о себе то, что психоанализ выявляет в других, особенно в пациентах, например, насколько сильна в человеке и характерна для него склонность к тотальным переменам, часто едва скрытая за преувеличенными пристрас­тиями, предпочтениями и убеждениями, и сколько энергии тратится на внутреннюю защиту от угрозы полной переориен­тации, в процессе которой белое может превратиться в черное и наоборот. Только проявляющиеся в таких внезапных приверженностях и антипатиях аффекты дают представление о том, сколько энергии «связано» в таких защитных механизмах. Равным образом показательна много раз и с сожалением описанная, но с медицинской точки зрения полезная, тенден­ция появления даже у наиболее образованных и информиро­ванных пациентов чувства сильнейшей зависимости от своего врача. При этом позитивные и негативные эмоции чередуются: это отрезвляющее проявление той универсальной внутренней склонности к тотальности, которая плохо соотносится с пре­зрением многих интеллектуалов к людям, находящим опору в определенных космологических системах, религиозной вере, в монархии или в идеологии. Во всяком случае, мы теперь понимаем такие перемены, как приспособление на примитив­ном уровне, вызванное усилением чувства тревоги, восходя­щим к периоду детства и начинающим действовать в период острых жизненных кризисов. Если считать их патологическими или нежелательными, это не приблизит нас ни к их понима­нию, ни к их преодолению: для разработки целенаправленной линии лечения необходимо понять их подоплеку, их внутрен­нюю логику.
Приводя эти примеры, я использовал слова «цельность» и «тотальность». Они означают целостность, и все же я хотел бы подчеркнуть разницу между ними. Цель­ность подразумевает совокупность ча­стей, в том числе весьма разнообразных, вступающих в плодотворное объединение и связь. Это понятие наиболее ясно вы­ражается в таких словах, как искрен­ность, здравомыслие, благодетельность и т. п. Тем самым в образе цельности подчеркивается здоровое, органичное, постепенное взаимодействие различных функций и частей в рамках целого, гра­ницы которого открыты и подвижны. И, напротив, в образе тотальности на пер­вый план выходит представление об аб­солютной замкнутости: все, что находит­ся внутри произвольно очерченных гра­ниц, не может выйти за их рамки, а то, что находится извне, не допускается внутрь. Тотальность характеризуется и абсолютной замкнутостью и совершен­ной всеобъемлемостью — независимо от того, является ли категория, попавшая в разряд абсолютных, логической, и от того, действительно ли ее составляющие имеют какое-то сходство.
Итак, следует предположить, что в то­тальности, исключающей выбор или из­менение, даже если это предполагает по­терю чаемой цельности, есть определен­ная психологическая потребность. Короче говоря, когда человек по причине слу­чайных или эволюционных изменений теряет цельность, он реорганизует себя и окружающую реаль­ность, прибегая к тому, что мы называем тотализмом. Как уже было сказано, не следует считать это просто регрессивным или инфантильным механизмом. Это один из способов, пусть примитивный, существования в окружающем мире, он в ка­кой-то степени помогает, пусть временно, приспособиться и выжить. Это обычное психологическое явление. Психиатр мо­жет задаться следующими вопросами: можно ли предотвратить превращение временных средств срочного приспособления к обстоятельствам в конечную цель? Может ли тотализм исчез­нуть, когда необходимость в нем отпадает? Могут ли его элементы перегруппировываться в прежнюю цельность?
Одна из задач «это» — помогать индивиду осваивать жизнен­ный опыт и руководить его действиями таким образом, чтобы из разнообразных и часто противоположных стадий и аспектов его жизни возможно было синтезировать некоторую цель­ность — из непосредственных впечатлений и ассоциирую­щихся с ними воспоминаний, влечений и долга, самых интим­ных и самых публичных сторон его жизни. Для выполнения этой задачи «это» вырабатывает способы синтеза, а также охранные и защитные механизмы. По мере того как «эго» в процессе постоянного взаимодействия своих растущих сил и среды развивается, возникает противоречие между высшими уровнями интеграции, позволяющими легче переносить напря­жение и разнообразие, и низшими уровнями, на которых тотальность и конформность помогают сохранить чувство без­опасности. Изучение этих процессов синтеза и распада, кото­рые на индивидуальном уровне успешно способствуют дости­жению цельности или тотальности, является, таким образом, предметом психоаналитической психологии.
Здесь я могу лишь упомянуть об этой области исследований.
Истоки «эго» определить трудно, но известно, что оно возникает постепенно на той стадии, когда «цельность» пред­ставляет собой физиологическое равновесие, обеспечиваемое обоюдной потребностью младенца получать, и матери — да­вать. Мать, разумеется, не только существо, производящее на свет детей, она также член общества и семьи. Она, в свою очередь, должна ощущать благотворную связь между своей биологической ролью и ценностями общества. Только при этом условии она может через язык телесного общения дать понять ребенку, что можно доверять ей, миру и самому себе. Только относительно «здоровое» общество может обеспечить ребенку, через его мать, внутреннюю уверенность в том, что все разнообразие его телесного опыта и непонятных ему в ранний период жизни социальных ролей может быть сведено к ощущению непрерывности и тождества, которое постепенно сведет в единое целое внутренний и внешний мир. Возникаю­щий таким образом онтологический источник веры и надежды я называю первичным ощущением доверия. Это первичная и основная цельность, поскольку она подразумевает, что внут­ренний и внешний мир могут восприниматься взаимосвязанно и как благо. Тогда первичное недоверие — это совокупность различных переживаний, не сбалансированных процессом ин­теграции. Неизвестно, что происходит в душе ребенка, но наблюдения, а также многочисленные медицинские данные говорят о том, что возникающее на ранних этапах недоверие сопровождается проявлениями «тотального» гнева, фантазиями на тему тотальной власти над источниками удовольствия и средств существования, вплоть до их уничтожения, что такие фантазии и проявлении гнева не исчезают и в экстремальных состояниях и ситуациях возникают снова.
Фактически все основные конфликты периода детства не исчезают и в какой-то форме проявляются в зрелом возрасте. Наиболее ранние стадии остаются в самых глубинных слоях сознания. Любой человек в состоянии усталости может вре­менно регрессировать к первичному недоверию, если его надежды рухнули. Но общественные институты, очевидно, постоянно обеспечивают индивиду уверенность, какие-то кол­лективные гарантии против тех тревог, которые накапливались с раннего детства. Нет сомнения в том, что именно религиоз­ные институты систематизируют и социализируют первый и самый глубокий жизненный конфликт: они объединяют смут­ные образы первых кормильцев индивида в собирательные образы первобытных божественных защитников; они объясня­ют смутное ощущение первичного недоверия, придавая ему метафизическую реальность Зла; они предоставляют человеку возможность периодически сообща с другими людьми через ритуалы восстанавливать ощущение доверия, которое в зрелых людях представляет собой сочетание веры и реализма. Молясь, человек уверяет сверхъестественную силу в том, что он по-прежнему достоин доверия, и просит подать ему знак, что и он может по-прежнему доверять своему божеству. В первобытных обществах, имеющих дело с одним участком природы и практикующих коллективную магию, к божественным постав­щикам пищи и благосостояния часто относятся как к сердитым или даже злым родителям, которых нужно умиротворять мо­литвой и самоистязанием. Более развитые формы религии и обрядности столь же очевидным образом адресуются к живущему в каждом человеке ностальгическому воспоминанию об изгнании из рая целостности, который когда-то щедро снабжал его, но, увы, утерян, оставив у человека неопределенное чувство греховной раздвоенности, скрытой злобы и глубокой ностальгии. Религия регулярно, посредством обрядов, связан­ных с важными критическими моментами жизненного цикла и с поворотными моментами годичного цикла, восстанавливает ощущение цельности мира, связи вещей. Но, как это обычно бывает, то, что должно было бы отойти на периферию, становится центральным. В некоторые периоды истории цер­кви господствовала жестокая, холодная и нетерпимая тоталь­ность. Можно было бы задаться вопросом, каким образом идея вселенной, находящейся во власти карающего или милостивого Единого Бога и догматов данной религии, подготовила челове­чество к идее Единого Тотального Государства и Единого Человечества. Ведь несомненно, что в переходные периоды полное единообразие может способствовать движению как по направлению к цельности, так и к тотальности.
Сегодня ни пренебрежительные насмешки атеистов, ни кара­тельное рвение догматиков не отменяют того удивительного факта, что у большинства людей нет той живой веры, которая придавала цельность существованию человека, занятого руч­ным трудом в процессе продуктивного взаимодействия с при­родой, торговлей — в процессе выгодного обмена товаров на расширяющемся мировом рынке. Насколько глубоко человек, добившийся успеха собственными силами, жаждет безопаснос­ти в созданном им самим мире, видно по тому, насколько бессознательная идентификация с машиной — сравнимая с магической идентификацией первобытного человека с его до­бычей — повлияли на западную концепцию человеческой природы вообще и на автоматизированное и обезличенное воспитание детей в частности. Отчаянная потребность функци­онировать бесперебойно, ровно, гладко, без сучка и задоринки стала связываться с понятием о личном счастье, о совершен­стве правления и даже о спасении. У тех наивных вождей, которые думают, что в процессе технологического прогресса сама собой появится новая цельность, иногда просматривается странная тяга к тотальности. Точно так же не так давно считалось, что к наступлению золотого века ведет неизменная мудрость природы, загадочная саморегуляция рынка или сак­ральная природа богатства. Конечно, машины, по мере своего совершенствования, могут становиться красивее и удобнее. Вопрос в том, откуда придет то ощущение добра, которое человеку необходимо связывать с основными источниками и способами производства, чтобы оставаться человеком в достаточно хорошо знакомом ему мире. Если эта потребность не удовлетворяется, возрастает ощущение глубокого недоверия. При слишком внезапных исторических и экономических пере­менах оно вызывает желание поддаться тоталитарной и автори­тарной иллюзии целостности, заданной заранее, с одним лидером во главе единственной партии, с одной идеологией, дающей простое объяснение всей природе и истории, с одним безусловным врагом, который должен быть уничтожен одним централизованным карательным органом — и с постоянным направлением на внешнего врага бессильной ярости, копящей­ся в этом государстве.
Но следует помнить, что по крайней мере одна из систем, которые мы называем тоталитарными, - советский коммунизм — возникла из идеологии, которая предполагает после всех революцией достижение целостности общества, свободно­го от вмешательства располагающего военной силой государст­ва и от классовой структуры, делающей это вмешательство необходимым. В этой концепции тотальная революция и тоталитарное сверхгосударство должны привести к исчезнове­нию всех государств: оно отменяет само себя, «постепенно отмирает», и в наступившей целостности безгосударственной демократии управлять придется только «продуктами и процес­сами производства». Пусть другие поспорят о том, в какой степени возможно необратимое застывание тоталитарных средств и методов в таких утопиях «со стажем». Нам же не следует упускать из виду те новые нации (и их молодежь) на перифе­рии как Советского Союза, так и Запада, у которых появилась потребность в тотальной системе убеждений сейчас, во время всеобщих технологических перемен. Я не буду сейчас говорить о связи каждого из периодов детства с идеологией тоталита­ризма. Изначальная альтернатива — достижение «цельности» в форме изначального доверия или приход к «тотальности» в форме изначального недоверия,— о которой мы говорили в связи с проблемой веры, в каждый из этих периодов сменяется другими альтернативами, каждая из которых, в свою очередь, соотносится с одним из основных человеческих институтов.
Я хочу лишь мимоходом коснуться того аспекта развития ребенка, который в психоаналитической литературе подчерки­вался более всего: я имею в виду возраст около пяти лет (часто называемый Эдиповой фазой), когда в ребенке начинает раз­виваться не только более целенаправленная и бурная инициатива, но и более организованное сознание. В три-четыре года здоровый и игривый ребенок часто испытывает необыкновен­ное ощущение автономной целостности. Оно перевешивает пугающее ощущение сомнения и стыда и рождает мечты о подвигах и славе. Именно в это время у ребенка иногда внезапно возникает тайное паническое чувство вины и ранняя ригидность сознания. Когда маленький человек уже умеет радоваться цельности автономного существования, рисовать в воображении свои невероятные победы, это чувство как бы восстанавливает его против самого себя.
По Фрейду страж «эго» — «суперэго» — поставлен над «это» в качестве внутреннего надзирателя, представителя внешней власти, он ограничивает «эго» как в целях, так и в средствах их достижения. Можно провести следующую аналогию. Когда-то этот надзиратель подчинялся иностранному королю, а потом становится независимым, используя местные войска (и их методы ведения войны) для подавления восстания туземцев. «Суперэго» отражает не только суровость родительских, требо­ваний и ограничений, но и относительную примитивность того периода детства, когда они были ребенку навязаны. Таким образом, в человеческом сознании, даже когда оно служит осознанным идеалам, сохраняется некоторая доля бессозна­тельной и инфантильной примитивности. Только настоящая терпимость родителей в сочетании с твердостью может руково­дить развитием ребенка. В противном случае в нем выработа­ются жесткие «незыблемые» установки, свойственные узкому сознанию, которые сначала обернутся против него самого, а потом так или иначе обратятся против других.
Этот внутренний раскол является, таким образом, вторым импульсом (первым было отлучение от матери) к «тотальным» жизненным решениям, основанным на простой и тем не менее важнейшей посылке, что нет ничего более невыносимого, чем неопределенное чувство вины. Поэтому некоторые пытаются преодолеть этическую неопределенность, став абсолютно хоро­шими или абсолютно плохими — оба эти решения по сути своей амбивалентны. Ведь абсолютно «хорошие» могут стать мучителями ad majorem Dei gloriam (из благочестивых побуждений), а абсолютно «плохие» могут быть весьма преданы своим лидерам и группам. Очевид­но, что авторитарная пропаганда использует этот конфликт, предлагая людям бесстыдно спроецировать абсолютное зло на любого внутреннего или внешнего «врага», объявленного госу­дарством или пропагандой недочеловеком или паразитом, в то время как новообращенные, принадлежа к нации, расе или классу, на которых почиет благодать истории, могут ощущать себя носителями абсолютного добра.
Конец детства я считаю третьим кризисом цельности, нося­щим наиболее политический характер. Молодые люди стано­вятся зрелыми людьми, а именно в это время происходят различные изменения в физическом, половом развитии, в восприятии общества. Возникающую на этой стадии цельность я назвал ощущением внутренней идентичности. Чтобы ощутить свою цельность, молодой человек должен чувствовать связь между тем, чем он стал за долгие годы детства, и тем, чем он предположительно может стать в будущем, между его собствен­ным представлением о себе и тем, каким его видят, по его мнению, другие и чего они от него ждут. Личность индивида включает в себя, не исчерпываясь этим, сумму всех последо­вательных идентификаций в тот ранний период, когда ребенок хотел, а часто и вынуждался, походить на людей, от которых он зависел. Личность уникальна, ее кризис может разрешиться только путем новых идентификаций со сверстниками и лиде­рами вне состава семьи. Поиски нового и вместе с тем прочного самосознания очевиднее всего проявляются в постоянном стремлении подростков определиться самим и понять друг друга — часто путем безжалостного сравнения, в то время как стремление к надежному единообразию проявляется в бесконечной проверке возможностей новых и ценности преж­них идентификаций. В тех случаях, когда окончательное само­определение оказывается по личным или социальным причинам затруднено, возникает ощущение смешения ролей: молодой человек не синтезирует, а противопоставляет друг другу свои сексуальные, этнические, профессиональные и типологические возможности и часто вынужден окончательно и полностью решать в пользу одной из них.
Функция общества в данном случае — регулировать и сужать спектр предоставляемых индивиду возможностей. Первобыт­ное общество всегда относилось к этой функции чрезвычайно серьезно: в обрядах, связанных с достижением половой зрелос­ти, страх перед неопределенностью, проигранный в ритуальном действе, избывался путем принесения жертвы и обретения священного знака. По мере развития цивилизации были най­дены другие, более одухотворенные способы подтверждения правильности жизненных планов. Однако молодежь всегда находила способы возрождать более примитивные обряды инициации, образуя замкнутые клики, шайки или братства. В Америке, где молодежь в целом свободна от примитивного традиционализма, от карательного патернализма и от осущест­вляемой государственными мерами стандартизации, тем не менее существует спонтанная самостандартизация. Это делает на первый взгляд бессмысленные и быстро меняющиеся стиль одежды, манеру жестикулировать и говорить — абсолютно «обязательными» для «своих». По большей части эта стандар­тизация проходит в благожелательной атмосфере, в обстановке взаимной поддержки, но иногда к нонконформистам бывают жестоки, и, конечно же, это противоречит ими же превозно­симой традиции индивидуализма.
Обратимся еще раз к индивидуальной патологии. Потреб­ность в жестком, пусть и преходящем стандарте так велика, что молодые люди иногда предпочитают быть никем, абсолютно никем, нежели представлять собой пучок противоречивых фрагментов идентичности. Даже при расстройствах, обычно называемых предпсихотичными или психопатичными или оп­ределяемых как-либо иначе в терминах психопатологии зрело­го возраста, наблюдается почти намеренный поворот к не­гативной идентичности и к ее истокам в прошлом и настоящем. В более широком масштабе аналогичный поворот к негативизму прослеживается у молодых правонарушителей (нар­команов, гомосексуалистов) в наших больших городах, где людям, принадлежащим в экономическом, этническом или религиозном отношении к меньшинствам, трудно выработать в себе позитивную идентичность. Когда учителя, судьи, психи­атры считают такую негативную идентичность естественной и окончательной, молодой человек нередко гордится тем, что он именно таков, каким ожидало его видеть равнодушное обще­ство. Тем самым он удовлетворяет свою потребность в тоталь­ной ориентации. Точно так же многие молодые американцы - выходцы из меньшинств или из авторитарно настроенных слоев — находят временное убежище в радикальных группах, где беспорядочный в других условиях бунт приобретает в рамках бескомпромиссной идеологии печать абсолютной пра­ведности. Для некоторых это, конечно, всерьез, но большин­ство просто плывет по течению.
Таким образом, следует понимать, что только прочное внут­реннее ощущение своей идентичности — признак окончания отрочества и условие последующего формирования взрослого «суперэго» индивида. Уравновешивая остатки первичных внут­ренних противоречий детского периода и тем самым ослабляя господство «суперэго», позитивная идентичность позволяет индивиду избавиться от иррационального самоотрицания, это­го абсолютного предубеждения против самого себя, которое характерно для тяжелых невротиков и психопатов, а также от фанатической ненависти к не похожим на себя. Однако такая идентичность нуждается в поддержке. Ее дает молодому чело­веку коллективная идентичность значимых для него социаль­ных групп: его класса, нации, культуры. Важно помнить, что каждая групповая идентичность вырабатывает свое собственное понятие свободы, именно поэтому одному народу часто бывает трудно понять, что же вкладывает в это понятие другой. Но в тех случаях, когда широкомасштабные исторические и технологические перемены посягают на глубоко укоренившиеся или бурно развивающиеся модели идентичности (например, аграр­ной, феодальной, аристократической), то молодые люди, и каждый по отдельности, и в целом, ощущают себя в опасности и с готовностью поддерживают доктрины, предлагающие пол­ное погружение в сплошную идентичность (крайние формы национализма, расизма или классовой ненависти), и коллек­тивное осуждение новой идентичности, представленной в виде предельно стереотипного образа врага. Страх перед утратой идентичности, приводящий к распространению таких теорий, в значительной мере объясняет то сочетание сознания своей правоты и беззакония, которое при тоталитаризме делает возможным организованный террор и возникновение инду­стрии уничтожения. А поскольку факторы, разрушающие иден­тичность, в то же время заставляют людей старшего поколения вновь обращаться к альтернативам юношеского сознания, мно­гие взрослые поддаются общей тенденции или не в состоянии ей сопротивляться. И, наконец, последнее замечание: изучение этого третьего важнейшего кризиса целостности, приходящего­ся на конец детства и юности, выявляет огромный потенциал тотальности и, следовательно, имеет большое значение в усло­виях появления в наше время новых групповых идентичностей. Тоталитарная пропаганда всегда подчеркивала, что моло­дежь якобы остается за бортом перемен. Более полное пони­мание этого феномена позволит нам — вместо того, чтобы в безнадежных попытках перещеголять тоталитаристов, запре­щать и презирать, — предложить людям нечто иное: просвеще­ние.
Иметь смелость быть разносторонним — признак цельности и индивидов, и цивилизаций. Но и у цельности должны быть границы. На данном этапе развития нашей цивилизации пока невозможно предсказать, возникнет ли более универсальная идентичность, которая вберет в себя все многообразие и все противоречия, всю неопределенность и все смертельные опас­ности, связанные с научным и технологическим прогрессом.