Переломное время... Прежде всего оно «переламывает» привычные и вчера ещё казавшиеся незыблемыми представления о правде-истине, об идеях и идолах, о долж­ном и сущем. В горячке бурных событий возводятся новые кумиры, наспех слепленные из обломков «разбитого вдребезги».
В какой-то момент у нас возникает потребность в непредвзятом, широком, исторически объемном взгляде на происходящие вокруг нас и с нами переме­ны. Приглашением к размышлению могут послужить заметки известного нашему читателю публициста, представляющие собой журнальный вариант глав новой книги Тамары Афанасьевой «Душа и дело», готовящейся к выходу в издательстве «Молодая гвардия».
Проблема отношений лидеров и их по­следователей меня мучит давно. На всех уровнях человеческих отношений: лидера страны, лидера семьи, лидера коллектива. Законы-то действуют одни и те же.
Недавно довелось мне прочитать ана­фему власти вообще, провозглашенную известным художником Б. Жутовским: «...И что страсть к размножению - лю­бовь - по сравнению со страстью к вла­сти... Да, друг мой, безумная радость уни­жать и уничтожать выше и лучше тебя рожденных. Какая-то тайная биология сто­ит в тишине и тихо улыбается: печальный и уставший Воланд, в чьем мире власть - это высшая ценность, и те, кто ею наде­лен, — поводыри, а те, кто лишен ее - овцы».
Вот так, максималистски, пишет чело­век зрелых лет. И не замечает, насколь­ко сужает сложнейшую проблему личных и общественных связей, соподчинений у по­водырей и овец, которую человечество ре­шает всею своею историей.
Б. Жутовскнй вспомнил М. Булгакова. Мне же на ум пришел В. Шекспир. Чет­верть века назад сподобилась я видеть постановку «Короля Лира» в шекспиров­ском королевском театре и общаться с великим режиссером Питером Бруком, ко­торый сумел очистить эту заигранную до дыр трагедию от предрассудков шекспироведов всех стран и народов. Для меня спектакль с Полом Скоффнлдом в заглав­ной роли шел под комментарий Брука (я брала у него интервью) и потому был от­кровением вдвойне.
Представьте себе: на сцене — дере­вянный помост и грубо сколоченный де­ревянный трои, скамьи - для придворных.
Все одеты в платья и плащи из небрежно сшитых кожаных пластин. («А кто сказал, что при дворе мифического Лира была помпезность и роскошь елизаветинских времен?» - вопрошал и одновременно утверждал Питер Брук.) А Лир-то, Лир — какой непривычный! Ничем не напоминает классического среброголового мудреца, величественного старца. Скорее, напротив: сварливый, нелепый в прихотях старикаш­ка. Властолюбивый, не терпящий возра­жений. Скрипучий, монотонный голос, вор­чливые интонации, переходящие в резкий вскрик, много говорят о том, как правил этот владыка. «Власть — она требует по­виновения», — скажет он потом, в изгнании, и тем обозначит главный свой конфликт с дочерями.
Подчинение и покорность — единственное, чего требовал король от своих под­данных и от своих детей, которых не от­личал от прислуги. Поэтому-то Гонерилья и Регана с такой готовностью деклами­руют слова любви и преданности отцу-королю), ведь это всего лишь выполнение придворного ритуала. Нежелание Корде­лии участвовать в этом спектакле, ее за­верение, что любит она, как подобает до­чери, родителя, принимаются за оскорб­ление королевского достоинства: какой он отец? Он — владыка!
Но вот власть вместе с имуществом перешла в руки дочерей. И уже от Лира требуют подчинения и смиренности. Теперь его черед вкусить норов и гнев властите­лей. Его самого не остановило чувство отцовской любви к Корделии и дружбы к верному Кенту, когда он их изгонял за «непочтительность». Потому и его дочери не ведают иных человеческих связей, кро­ме самовластья одних м покорности других. Гонерилья и Регана, по Бруку, — не вы­родки и немыслимые фурии. Они — точ­ные копии своего отца-самодура. Откры­тие этой преемственности и составляет ис­тинную трагедию Лира. Самая большая его беда — не скитание без крова и помощи, не буря, едва не убившая старца. Самая большая беда — сознание, что вся жизнь ушла на служение фетишу ...... королевско­му венцу, символу безграничной, власти над другими. А настоящее счастье — вот оно. даровое: любовь, дочери, верная дружба...
Вроде бы и прав наш современник Б. Жутовский, говоря, что люди готовы заплатить всем благополучием за эту от­раву — власть над себе подобными. Но тут не принимается во внимание, что лю­бовь и дружба — есть тоже власть и, может быть, более могучая и необоримая, нежели социальная. Оттого и разделяем мы носителей власти на лидеров формаль­ных (официальных) п неформальных (из­бранных каждым по воле и охоте, по люб­ви и интересу). И все мы для кого-то пово­дыри, а перед кем-то овцы. И в течение од­ного дня можем менять свое состояние ве­дущих и ведомых.
В своей родной семье я до недавнего времени была невесткой, значит, в опреде­ленной степени ведомой свекровью, но уже и сама свекровь, мать и бабушка. Мне в тягость подчиняться и слушаться, но очень хочется, чтобы младшие члены семьи ува­жали мое мнение, хотя бы прислушива­лись к нему. Однако для меня «высший авторитет» — самый маленький человечек, внук Никита, кому противостоять час­тенько нет и сил, и воли. И он это очень чутко улавливает, начинает потихоньку ме­ня засупонивать. Какая тут «биология»? Бог ее знает. Но механизм этот вечный: кто больше любит, тот — ведомый, «пред­мет любви» — властелин.
Власть любимых, родных и друзей оп­ределяет не только наше бытовое поведе­ние, но и выбор профессий, политические интересы, культурные пристрастия, эстети­ческие вкусы. Мы порой ею тяготимся, даже бунтуем, но все же без нее нам жизнь не в жизнь.
Выйдя из дома, мы попадаем под власть множества официальных лиц: служащих различных учреждений, куда мы вынуж­дены обращаться, милиционеров, регули­рующих уличный порядок, продавцов, приемщиков ателье, врачей, которым мы до­веряем свою жизнь уже не в переносном - в прямом смысле слова. Но известно, что все они тоже постоянно меняют роли. Сей­час попробуй скажи: кто кем управляет? Председатель исполкома или рядовой хи­рург? В одном случае — один, в другом — другой. И все те, кто так или иначе управ­ляет нами, могут потерять имя, достоин­ство, а то и свободу, если против них спло­ченно выступят претерпевшие от их свое­волия подчиненные.
А власть деятелей искусства над нашими умами и душами?! Они иной раз и ведать не ведают о масштабе своего воздействия. Вспомним признание героя «Крейцеровой сонаты» Льва Толстого о том, как забирал в абсолютное рабство весь его организм искусный музыкант, как навязывал ему свои настроения, которые не имели под со­бой реальной причины. Как он, здоровый, счастливый, тосковал, отзываясь на тоскующие звуки скрипки. А что происходит с юнцами на концертах их кумиров, рок-королей. Это ли не апогей власти?!
Есть еще власть науки и предрассуд­ков, власть моды и власть традиции. И все эти путы могут быть полезны человеку н обществу и смертельно им вредны.
Потому и возражаю Б. Жутовскому: власть — это не что-то внешнее по от­ношению к нам. Нами управляют те и тог­да, кому и когда мы не хотим или не можем противиться.
Мой сын заразился интересом к типоло­гии человека. Начитавшись философов прошлого и психологов современности, он вывел свою схему-систему отношения лю­дей к власти. Приблизительно это выгля­дит так.
Первый тип. Вождь, царь, лидер — как ни назови, но это человек, чья основная ведущая сила — личностно-волевая. то есть утверждение приоритета собственного «я» во что бы то ни стало. Такому все равно, где, чем и кем управлять, но он должен быть в любой ситуации впереди, на боевом коне. Самая яркая фигура, ко­нечно, Наполеон. Подражателям его несть числа. «Мы все глядим в Наполеоны — двуногих тварей миллионы» (О, добрый Пушкин, о, беспощадный Пушкин!). «Пе­ременчивость» Наполеона стала притчей во языцех: дескать, был офицером королев­ской армии, потом - командующим ре­волюционными силами, членом директории, затем — единоличным правителем рес­публики, а там — императором. Вроде бы человек предавал свои принципы и своих властителей, соратников и подчиненных. На самом деле он - предельно после­довательный и верный служака одной-единственной цели и страсти: всеохват­ному желанию быть предводителем людей, чем большего числа, тем лучше. А какое там знамя развевается над головами толп, устремившихся ему во след, — республи­канское или монархическое, — не суть важ­но. Точнее: пока он еще только борется за власть и нуждается в соратниках, ко­нечно, он — за республиканское правле­ние. Но, взгромоздившись на вершину пи­рамиды, он не потерпит никого рядом с собой. Его представление о мире сводит­ся к простейшей конструкции: я и все ос­тальные за мной.
Человек с подобной ориентацией непре­менно будет стремиться устроить свое личное царство. Может, совсем маленькое и невзрачное, например какое-нибудь НИИ-заготскот. Для таких понятия власть и дик­татура синонимы. Потому они ненави­дят чужую волю, как бы ни была она спра­ведлива и разумна. И бунтуют против нее. Потому они преодолевают невыносимые для других тяготы борьбы против режима чужой диктатуры. Потому неостановимы в достижении собственной и единоличной власти.
К такому заключению меня подвел, как ни странно, Борис Пастернак, в своей удивительной поэме «Спекторский» так ат­тестовавший двух мальчиков:
«Он наблюдал их, трогаясь игрой
двух крайностей, но из того же теста.
Во младшем крылся будущий герой,
А старший был мятежник, то есть деспот».
Мятежник и деспот - в одном лице! Истории нашей революции просто пере­населена такими типажами. Может, рево­люции и происходят тогда, когда в опре­деленной стране накапливается избыток людей первого типа? Или, наоборот, смут­ное время открывает для них возможность самовыражения? Кто скажет, какая тут закономерность и последовательность?
Кстати, о его антиполе, кого Пастернак поименовал «будущим героем». Он. пожа­луй, сопрягается со вторым типом в домо­рощенной типологии моего сына. Это прирожденный демократ и одновременно аристократ духа. Он не выносит насилия над собой, как и первый. У него сильно развито чувство собственного достоинства. Но у него нет жажды управлять другими, даже если очевидно его превосходство над окружением, и оно готово отдать ему браз­ды руководства. Нередко он становится лидером какого-то сообщества единомыш­ленников, соратников, властителем дум. Но, как правило, его власть не обладает очевидной и абсолютной силой.
Его живо берут в кольцо люди иного типа и либо спихивают с пьедестала, уп­рятывают куда подальше: в ссылку, в пси­хушку, либо держат в качестве мудрого визиря, прорицателя, юродивого. Приме­ров — тьма: Чаадаев, Циолковский, Фе­доров, Чехов — первые, кто приходит на ум из нашей истории.
Прирожденному демократу свойственно «дворянское чувство равенства со всем жи­вущим» (снова Б. Пастернак — «Доктор Живаго»). Это — человек, у которого от­сутствуют чувство и сознание иерархии. Этакая кошка, которая гуляет сама по себе.
Вот как евангелист Лука описывает ис­кушение Иисуса Христа дьяволом:
«И возведя Его на высокую гору, дья­вол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими цар­ствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое.
Иисус сказал ему в ответ: отойди от меня, сатана; написано: Господу Богу твое­му поклоняйся, и Ему одному служи» (с. 1087).
Христос сострадал блуднице, мыл ноги ученикам, вместо того чтобы карать слабых и грешных людишек. А потом отдал себя на поругание и распятие, но так и не при­бегнул к своей божественной возможно­сти — утвердить свою власть над теми, кого был призван спасти. Отвергнувший царскую власть, он обрел ее над умами и душами миллионов землян, дал живо­творный огонь для нравственного чувства в искусстве и человеческих отношениях на тысячи лет. И потому он — явление мирового духа даже для искренних ате­истов.
Но какая печальная закономерность при этом обнаруживается. Власть социальная редко осуществляется теми, кто ее более всего достоин. И прежде всего потому, что они сами ее избегают, уклоняются от золотого венца, порой предпочитая венец терновый. Но эти же демократы-аристо­краты первыми сетуют на то, что поли­тика и мораль никак не стыкуются, что политика сплошь и рядом делается людьми властолюбивыми и своекорыстными.
А между тем сетования эти тщетны: роли обозначены характерами, природой. Один правит, другой его критикует, ему противо­стоит. Общество без вторых протухает, как заболоченный пруд. Они и есть соль земли, совесть граждан. В авторитарной, деспотической системе, в коей мы пребыва­ли до сих пор, они, занимаясь наукой, искусством, хозяйством, нередко обретали успех, официальное признание. Но еще чаще их обкрадывали ловкачи, многочислен­ные руководящие «соавторы». Кому из них вовсе невмоготу была атмосфера унижения и разбоя, уходили в сторожа, в дворники, в лесники, в геологи, в бичи. Самые не­примиримые оказывались в изоляции за границей. В общем, картина достаточно знакомая нашему поколению.
На таких всегда смотрели с надеждой, требуя жертвенного противостояния. Вот как писал про них А. Чехов, застенчивый и несгибаемый противник всякого насилия: «Я верую в отдельных людей, я вижу спа­сение в отдельных личностях, разбросан­ных по всей России там И сям, интел­лигенты они пли мужики, в них сила, хотя их мало. Они играют незаметную роль в обществе, они не доминируют (подчерк­нуто мной. - Т. А), но работа их видна. Что бы там ни было... нравственные воп­росы начинают приобретать беспокойный характер - и все это делается, несмотря ни на что».
Ставить нравственные вопросы, «не­смотря ни на что», мучительно стремить­ся к чести и истине — таков вечный крест людей этих, аристократов духа.
Вроде бы обновляющееся наше общество должно их наконец востребовать. Но и теперь никто им ковровой дорожки под ноги не постелет. Напротив, именно они нынче столкнутся с яростным сопротивле­нием великой рати, заполнившей все этажи и коридоры власти, а рать эта состоит в основном из представителей следующе­го, третьего типа.
Итак, третий тип — трусливый деспот и лукавый раб в одном лице. Он готов само­забвенно служить Первому, пока чует его сильную руку. Ослабленного льва безжа­лостно пинает или обирает. Он умеет раст­вориться в свите Лидера, довольствовать­ся скромным содержанием, объявляет себя истым демократом, не смущаясь, напички-вает речь цитатами и ссылками на Учи­теля. Но при этом будет день и ночь ле­леять высшую цель, которая у него, как и у Первого, полная власть.
Пожалуй, это самый распространенный тип диктаторов разного уровня и масштаба в многочисленных тоталитарных государ­ствах. Приглядишься к разным фюрерам-вождям - несхожие биографии, нации, вроде бы разная историческая основа, а поразительное сходство: выскочка на тро­не, парализующий всё вокруг нетерпимо­стью и страхом. Мне думается, что страх, исходящий от них, и объясняется их сознанием незаконности своего возвышения. Это страх разоблачения того, что они из гря­зи — да в князи. Оттого - террор как
универсальное средство утверждения соб­ственной значимости и неприкосновенно­сти. Оттого — приверженность к атрибу­там власти: громким званиям, орденам, памятникам, пышным празднествам и ри­туалам.
Трусливого тирана-выскочку сложно от­личить от прирожденного Лидера. Но есть надежные, хоть и немудрящие тесты. Роль короля, как известно, в значитель­ной степени играет его свита. Так какая же свита лучше всего годится человеку, выскочившему наверх из свиты? Если Пер­вый охотно окружает себя демократами-соратниками, доверяя им ответственные за­дания и целые отрасли, то Третий ни за что не потерпит рядом с собой независимую, критически мыслящую и самостоятельно действующую личность.
Он ставит под свой неусыпный конт­роль все и вся. Оттого в конце концов ря­дом с ним остаются преимущественно те, кого не тяготит постоянный контроль и указующий перст,— ретивые исполнители. На их однообразном фоне Третий выгля­дит выдающейся фигурой. На любом ином он чувствует себя неуютно. Вот эта отли­чительная особенность и есть тест для Ли­дера: его отношение к другой, яркой и талантливой, критичной личности. Не вы­носит ее выскочка, халиф на час. Пусть этот «час» и длится долгие годы, завоеван­ные интригами и террором. Разоблачение грядет на суде истории.
Представляю, что эти размышления мо­гут показаться далекими от нашей ежед­невной сутолоки. Увы! Я тоже так считала. А теперь, оглядываясь на собственный опыт конфронтации с. начальством, корю себя: порой сражалась с Первыми, когда можно и нужно было с ними сотрудничать. Но где там — ломила без оглядки. И рас­чищала дорогу к руководящим креслам лукавым лакеям. Третьим, с которыми ни сотрудничать, ни воевать по-честному не­возможно.
По привычке искала определение этого типа людей одним словом. Лучше не на­шла - название популярного романа С. Есина «Имитатор». Имитатор вообще, всего чего угодно: демократии, нравствен­ности, принципиальности, даже — воли, ума, своей суперзначительности.
Четвертый тип - пожалуй, самый рас­пространенный — исполнители. Не обяза­тельно все они роятся где-то в низу об­щественной пирамиды. Без их поддержки и сотрудничества не обходится ни прави­тель, ни демократ-аристократ. Чем больше союзников-исполнителей завербует на свою сторону Лидер, тем верней и надежней его успех.
Порой исполнители занимают высокие державные посты, вроде нашего бывшего премьера В. Молотова, которого все ат­тестуют как беспрекословного и точного порученца. Может, потому никто из близко знавших этого главу великого государства ничего определенного не мог сказать про его «руководящую и направляющук деятельность».
Надо признать, что во все времена дея телей такого рода отмечали и привечали, независимо от уровня и характера их спо­собностей. Среди них выделяются «пре­данные без лести» работники, имеющие множество достоинств: они более доверчи­вы, открыты, порядочны, без комплексов ущербности. Литературное воплощение — Савельич из «Капитанской дочки» Пуш­кина... Своей грубоватой прямотой они ино­гда производят впечатление человека не­зависимого в суждениях и поступках, почти демократа-аристократа, только не воспа­рившего в высотах духа и мысли. Вся беда их — или вина? — заключается в том же, в чем и достоинство: в верно­сти, преданности, в безоглядной некритич­ности по отношению к ведущей идее и к Лидеру.
Нам трудно понять, отчего это многие люди, узнавшие о гибельных последствиях правления И. Сталина, «отца народов», никак не могут отрешиться от поклоне­ния этому кровавому тирану. Механически твердят про славу, про порядок, про до­стижения, хотя уже доказано с цифрами и фактами в руках — все это мираж и сказки, им и его приближенными соз­данные.
Исполнителю, имеющему какое-то усто­явшееся мировосприятие, трудно, почти не­возможно поменять свои представления и привычки. Когда у него отнимают «руко­водящую и направляющую силу», он де­лается несчастным и напуганным, словно дитя в дремучем лесу. А с перепугу порой кидается во все тяжкие за любым горло­дером, кто бы ни позвал в привычном на­правлении. Лишь бы самому не решать вопросы ближней и дальней перспективы и ничего не менять во взглядах и обы­чаях.
Итак, четыре основных типа отношений между ведущими и ведомыми. Мятежиик-тиран, демократ-аристократ, тиран-лакей, вершитель-исполнитель. Мы несем в себе способность к любому способу социально­го поведения. И чередуемся в ролях даже в течение дня. не только жизни. Однако есть у каждого из нас отличительная, пред­почтительная черта. Что для нас более свойственно, органично: командовать или подчиняться и какое общение нас меньше коробит - то и будет признаком принад­лежности к тому или иному типу.