Он прожил долгую и счастливую жизнь, кажется, так и не испытав лишений, му­чительных приступов неуверенности в себе, изнурительной борьбы за признание — всего того, о чем то и дело читаешь в биографиях многих и многих художни­ков. Единственный русский биограф Сней­дерса — В. Ф. Левинсон-Лессинг писал, что его картины «полны ликующего на­строения летнего дня, когда под палящи­ми лучами солнца зреют и наливаются драгоценные золотистые плоды; таким же безмятежным солнечным днем, полным созидания и творчества... была и его жизнь».
Франс Снейдерс, великий мастер фла­мандского натюрморта, родился в 1579 го­ду в Антверпене, где его отец владел тавер­ной, известной всему городу, и, сколько он себя помнил, всегда у него перед глаза­ми в изобилии была натура его будущих картин, то есть груды разнообразной сне­ди: корзины заморских фруктов, мясные туши и окорока, чаны, полные только что пойманных пучеглазых рыб с радужными плавниками. Жизнь в отчем доме напоминала сплошной праздник, и празднич­ное отношение к жизни стало второй натурой Снейдерса. Атмосфера праздника царила и в его живописи.
Мы знаем, что в юные годы Снейдерс учился у известных в своё время худож­ников — Питера Брейгеля Младшего и Хендрика ван Валена, что позднее, в на­чале 1600-х годов, он прожил несколько лет в Италии. Однако ни уроки учителей, ни итальянские впечатления не оставили заметных следов на его картинах. И если искать истоки живописной манеры Сней­дерса, нужно прежде всего вспомнить ши­роко распространенные в Северной Европе XVI века, особенно в Нидерландах, по­лукустарные изображения рынков и ку­хонь — что-то среднее между бытовым жанром и натюрмортом с первым планом, как правило загроможденным кухонной утварью и провизией. Это был весьма непритязательный род живописи, мастера которого — скорее ремесленники, чем творцы, — остались в истории искусства безымянной массой. Так вот, композицию этих незамысловатых картин Снейдерс и приспособил для своих целей, силой свое­го гения преобразовав хаотическое нагро­мождение предметов в стройное целое, проникнутое сложной гармонией.
И всё-таки трудно представить себе, какое развитие получила бы живопись Снейдерса, если бы не его знакомство с Питером Паулем Рубенсом, перешедшее в дружбу и сотрудничество. Снейдерс по­знакомился с ним уже далеко не юно­шей, по возвращении из Италии, будучи не первый год членом антверпенской гильдии святого Луки, куда принимали только самостоятельных живописцев, работавших в собственной мастерской.
Не хотелось бы говорить о влиянии Рубенса на Снейдерса; Рубенс не подавил Снейдерса своей мощью, как, бывало, по­давлял других; он способствовал лучше­му пониманию Снейдерсом самого себя. Может быть, дело было в удивительном сходстве их натур и темпераментов. Исто­рия знает такие счастливые встречи...
Ко времени знакомства с Рубенсом Снейдерс был широко известен циклом своих картин «Птичьи концерты», на ко­торых всевозможные породы певчих птиц изображались с точностью, достойной ор­нитологического атласа. Вдохновленный примером Рубенса, Снейдерс начал само­стоятельный цикл «Охоты», кстати гово­ря бывший, при его жизни гораздо более популярным, чем его натюрморты. Он пи­сал животных в движении, в предельном, часто предсмертном напряжении сил, в резких и динамичных ракурсах, ярко по колориту. Огромные по размеру «Охоты» сильно поражали воображение современ­ников. Но зрелого совершенства своих же натюрмортов Снейдерс в «Охотах» так и не достиг, и только натюрморты обеспе­чили ему бессмертную славу.
Рассказывать о них довольно трудно. Снейдерс обычно не датировал своих кар­тин, его живописная манера почти не ме­нялась с течением времени, и поэтому эволюцию его стиля в натюрмортах прак­тически нельзя проследить. Найденный од­нажды композиционный прием тоже почти не изменялся: на первом плане изобиль­ная роскошная снедь, на втором — одна-две человеческие фигуры, которые, однако, не доминируют в композиции, всегда сох­раняют второстепенное положение, так что натюрморт остается натюрмортом, не превращаясь в жанр. Кстати, сам Сней­дерс никогда не писал людей на своих полотнах, возможно, из-за неумения, воз­можно, и по прихоти. Людей писали ему Ян Бокгорстом, Корнелис де Фос, Якоб Йордане. Легенда гласит, что писал и Рубенс, но это, скорее всего, только ле­генда.
Неизвестно, кем были написаны фигуры лавочницы в чепце и нарядной горожанки, пришедшей за покупками, в натюрморте «Фруктовая лавка» из собрания Эрмитажа. Но обратите внимание, что и здесь, как и в любом другом натюрморте Снейдерса, изобразитель людей отнюдь не старался имитировать письмо своего патрона, не стремился, так сказать, подладиться к не­му, а напротив, демонстрировал живопись откровенно иного стиля. И это, конечно, делалось неспроста: так достигалась осо­бая выразительность, глубина и сложность
пространственной структуры натюрморта. Нужна была бездна мастерства и бездна вкуса, чтобы получился не разнобой, а сложное единство, взаимообогащение сти­листических элементов.
Вообще, «Фруктовая лавка» — один из лучших и характернейших натюрмортов Снейдерса. О некоторых других отчасти дают понятие сами их названия: «Повар у стола с дикой козой, дичью и омаром», «Овощная лавка», «Рыбная лавка», «Лавка дичи», «Мертвая птичка, дичь и омар на столе с красной скатертью», «Лебедь, дичь, омары и фрукты». А прекрасную суммар­ную характеристику натюрмортов Сней­дерса дал в свое время Левинсон-Лес­синг. «Тяжелые груды спелых золотистых плодов,— писал он,— лопающихся от из­бытка жизненных соков, огромные массы всевозможной живности, уравновешиваю­щие друг друга лишь собственной тяже­стью, создают внутреннее напряжение в картине, полной какой-то скрытой дина­мики. Эти распределяющиеся по вертика­лям и диагоналям композиции силы не всегда разрешаются в горизонтальной пло­скости огромного каменного стола или массивного дубового прилавка; они про­рываются наружу то в виде огромных свешивающихся со стола гроздей плодов или тяжелых туш, готовых сорваться с крюка, то в виде отдельных предметов, скатившихся со стола и беспорядочными кучами лежащих на полу. Снейдерс стре­мится усилить это впечатление и другими средствами: он вводит в композицию жи­вые существа и моменты действия. Мы видим на его картинах то живых угрей, ко­торых вытряхивают из кадки, то обезьяну, опрокидывающую корзину с плодами, то тюленя, выползающего из-под стола, то кошек и собак, подкрадывающихся к со­блазнительной добыче, то попугаев, клю­ющих спелый виноград или оживляющих своим криком полную драгоценных яств кладовую...»
Снейдерс — художник живой жизни. Вот главный (и совершенно правильный) вывод Левинсона-Лессинга. И удивитель­но, что этот.мощный талант, открывший, казалось бы, для натюрморта беспредель­ные горизонты, да и человек, насколько можно судить, умевший располагать и при­тягивать к себе людей, в результате не создал никакой школы, даже не очень и повлиял на своих учеников. Богатый и славный, он умер в Антверпене в 1657 году, и десятки учеников оплакали его кончину, но ни один из них не продолжил дело учителя. Свое светлое и радостно-доверчи­вое отношение к миру Снейдерс не передал никому.

Автор В. Алексеев